| Территории Беранека |
[Oct. 26th, 2008|06:26 pm] |
Хотел написать рассказик-утопию - сейчас так модно - но он каким-то длинным оказался. Никак не закончу. Буду поэтому класть, что есть. А если никто читать не будет, то вообще не буду писать его - нафиг надо.
Поскольку линейно, сверху вниз, выложить его, как другие, не получится, я здесь сделаю оглавление, которое буду обновлять. Помоему так все модные делают. Я хочу быть модным. Короче.
Часть 1
Часть 2
Часть 3
Часть 4
Часть 5
Ну и загнал все под кат на этот раз. Фиг ли. |
|
|
| (no subject) |
[Mar. 13th, 2008|01:47 pm] |
А вот еще была история...
Один юноша, лет пятнадцати, был романтически влюблен в девушку примерно того же возраста. Как-то, темной ночью в лютый мороз он провожал ее домой по скользким улицам их маленького городка.
-Знаешь, чего мне сейчас хочется? - спросила девушка.
-Нет, - честно признался юноша, но внутренне весь трепетал.
-Горячего-горячего чая, - сказала девушка.
-А, - разочаровано сказал юноша.
-А мне знаешь чего хочется? - настойчиво продолжил он, - Горячего-горячего поцелуя!
-"Кому что", сказал кот, облизывая яйца, - ответила девушка.
P.S. К чему я это? Да так, вспомнилось, пока в туалете был. |
|
|
| Оле-оле |
[Mar. 5th, 2008|01:22 pm] |
На просторах ЖЖ нарисовалась некто ![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif) olia. И кого-то она мне до боли напоминает.
P.S. В коментах там пока скучновато, но, думаю, люди скоро подтянутся.
P.P.S. Если это не очередное надувательство, конечно.
P.P.P.S. olia, это вам. |
|
|
| памяти mrparker |
[Feb. 25th, 2008|08:12 pm] |
Англичане поймали парнишку
Затащили его в Пентагон
Потому что правдивую книжку
Написал о преступниках он
Рассказал про заморские страны
Где фашизм затаился живой
Разъяснил их коварные планы -
Задушить нас британской мовой
Насаждать нам зеленые баксы
Притупляя еврейский вопрос,
Чтоб гуляли жыды-англосаксы
Среди белых российских берез
Чтобы в Русской стране, как в неволе
Всех умучал кровавый госдеп,
Чтобы песни про Русское Поле
Исполнял ливерпульский квартет.
На допросах держался он смело,
Не страшился ударов в упор
Шил ему Вашингтонское дело
Вашингтонский палач-прокурор
Обрекали его на страданья,
На ногах он уж еле стоял,
"Что ты скажешь в свое оправданье?"
Кривоносый прокаркал судья.
Речь английская хуже, чем пытка,
Но не сдрейфил парнишка, поди.
Улыбнулся легко и открыто,
И тельняшку рванул на груди.
"Ничего не поделать вам, суки,
Как с приходом весны за окном.
Мы откроем свои бомболюки,
И из них вас умоем говном!"
В Букингемском дворце пировали
Королева задвинула речь,
А в далекой России едва ли
Хоть один мог слезу уберечь.
Но товарища мы не забудем,
Как стоял у расстрельного рва,
И на правой груди - профиль Путина
А на левой - певица Массква. |
|
|
| Немного рекламы |
[Jan. 25th, 2008|01:33 pm] |
Вы извините, я нихрена не пишу тут. Я стараюсь, но времени не хватает.
Теперь реклама. Наткнулся на прекрасный сайт. Вот на этот. Чуваки снимают малоизвестных (но оч. хороших!) независимых музыкантов, играющих вживую на улицах городов (походу, в основном, Парижа). Ну и вот. Не смог не поделиться.
P.S. Мне особо понравились Jeffrey Lewis (#4) и Architecture in Helsinki (#58). Beirut тоже оч. хороший (#64). И Elvis Perkins (#66). |
|
|
| Сиэттл (начало) |
[Jun. 18th, 2007|11:35 pm] |
Эхо-полиция стреляет дважды и задает вопросы Ноль-Ноль
Только устало прилег отдохнуть, только закрыл глаза - затрезвонил телефон. Снимая трубку я уже понял, что намечается какая-то гадость.
-Мэк?-деловитым баритоном осведомились из трубки.
Так и знал. Так и знал. Трубка дрогнула в руке. Так всегда бывает, когда слышу это старое имя.
-Ну?..
-Это Марничев из мэрии беспокоит, Валерий.
Валерий... Марничев... из мэрии?.. Что-то я плохо соображаю...
-Пух? Пух, ты что ли?
В трубке обижено замолчали.
-Честно говоря, меня так давно уже никто не называет,- вздохнув, строго сообщил баритон. Да, теперь ясно, это Пух.
-Меня вобще-то Мэком тоже уже никто не называет,- ответил я.
-На этой неделе придется потерпеть,- хохотнул Пух.
-А что на этой неделе? - осторожно поинтересовался я. Ну же, давай, давай, выкладывай гадость.
-Как что? День рождения Рыжего. Тридцать лет.
-Так, - я на мгновение задумался, -А какое я к этому имею отношение? Нет, постой. Какое ты к этому имеешь отношение?
-Мэк, дружище... Тридцать лет - это юбилей. Отдел по работе с молодежью готовит памятный концерт. Как это... - было слышно, как Пух зашелестел бумагами, - А, трибьют! Да, трибьют... Мы думаем, что вы должны там выступить.
-Вы думаете?-злобно переспросил я.
-Мы бы очень хотели, чтобы вы там выступили, - быстро поправился Пух. Пузо он себе, конечно, в мэрии наел, но пузом меня не проймешь.
-Пух, ты в своем уме? Кто - "мы"?
-Ну как же? Вы - "Водяное Перемирие", легенда N-ска!
О, блять, никогда бы, никогда бы больше не слышал этого идиотского названия.
-"Водяного Перемирия" уже десять лет как нет, и ты это отлично знаешь.
-Так в том то и дело! Фишка в том, что легендарное "Перемирие" собирается вновь, десять лет спустя, на памятном концерте! Народу будет много, аппаратура есть, деньги уже выделили. Рыжий - легенда, и местная достопримечательность. У вас возьмет интервью наш молодежный канал. Будет куча молодежи. А у нас как раз в программе - антинаркотическое мероприятие.
-Это концерт в честь Рыжего - антинаркотическое мероприятие? - я саркастически рассмеялся. Пух, кажется, тоже подхихикнул.
-Угумс. А почему нет? Смотри, у нас уже есть список артистов, будут местные, и будут даже гости из Москвы. Без вас в принципе сможем обойтись, но лучше бы вы были. Согласись, это было бы логично. Мы вам заплатим.
-Ого! Не может быть! Это будет наше первое выступление за деньги. Вру - второе.
-А, значит выступите?
-Я этого еще не говорил! - быстро среагировал я.
-Дружище! Ты только что это сказал, - возразил Пух.
-Пух. Ты соображаешь? Мы десять лет не только не играли на сцене - мы десять лет не играли вообще! Мы облажаемся.
-Да ты не пой, ты ходи! - процитировал Пух из старого анекдота, -Главное, что вы будете на сцене. Легендарное "Водяное перемирие"! Предвестники брит-попа в N-ске - так о вас, кажется, в газете написали.
Блять. Только брит-попа мне еще не хватало.
-Сыграете две-три старых вещи, скажете со сцены, что наркотики - зло. И свободны.
-Пух, ты пойми - без Рыжего мы никому, извиняюсь, нахер не нужны.
-Вы, конечно, не нужны, - деловито согласился Пух, - но раз Рыжего нет, то должен же быть какой-то артефакт, с ним связаный?
-Артефакт, значит?
-Слушай, не придирайся к словам. Я тебя прошу, понимаешь? Прошу, я, лично, сам, не через секретаршу, а сам я - завотделом - понимаешь? Я тебе говорю, вы на этом концерте - нужны. Деньги - выделены. Мы вам - заплатим, даже больше всех остальных. Вы - хедлайнеры, понятно? Вы хоть раз, при жизни, были хедлайнерами?
-Не были.
-Это риторический вопрос был, между прочим. Я в курсе.
-Слушай, но ведь мне с Димоном, с Сашком надо сперва поговорить - вдруг они не захотят?
-Ну вот и поговори. Но они - ребята покладистые. Ты согласишься - и они согласятся. Ну так как? Уговор?
-Я с ребятами поговорю, тогда скажу.
-Окей. Концерт через две недели. Звони мне на мобилу сразу, как решишь. В любое время. Номер запиши.
Я записал номер, и Пух отвалился. День сегодня не задался с самого начала. Ночью вдруг раскашлялась дочка, сухим задыхающимся кашлем. Утром поднялась температура, пришлось везти её скорее к доктору. В результате на работу жена не пошла, а я - опоздал. Жена сказала, что если так будет продолжаться - ее уволят, а этого допустить никак нельзя, одной моей зарплаты на погашение долга никак не хватит, и квартиру у нас отберут. В результате пришлось жене тащиться на работу ночью, а мне - вечером сидеть с больной дочкой, которая никак не могла заснуть, а только кашляла и кашляла. Наконец - то ли устала, то ли лекарство подействовало, но все же заснула. И вот теперь - Пух. И вот теперь - Рыжий. "Рыжий" - Женёк, Женька Воронин, сука. И через десять лет ты мне жить спокойно не даёшь. И покойником ты мне спать спокойно не даёшь. Когда же мы все отдохнем-то уже от тебя, а?
-Скажите, у вас есть книга "Двадцать литр спустил"?
-А, это где Атсос, Подсос, Ананис и Драчаньян?
В жизни каждого (почти каждого) подростка наступает день, когда он понимает, что всё. Всё. Больше дрочить невозможно. От вида собственного одиноко взбодрившегося члена уже просто мутит. Ты становишься противен сам себе, чуствуешь, как маниакальные искорки робко копошаться в некогда безмятежном сознании. Тебе сильно, больно и однообразно нужна живая, теплая женщина. Хотя бы потрогать. Хотя бы понюхать. В этот момент в голове щелкает, от чего вдруг рождаются и роятся образы, один слаще и мерзостней другого, и ты опасаешься, что вот-вот решительно сойдешь с ума. Возможно даже выскочишь с восставшим голым пенисом на улицу, как это периодически происходит в Сказках Тысячи-и-одной Ночи (и остается только удивляться, почему родители не прячут от тебя эту, безусловно, порнографическую книгу). Тебе хочется кричать из-за угла непристойности проходящим мимо страшеклассницам в мини. Хочется подкараулить после уроков маленькую учительницу географии и в темноте схватить ее за пизду, надеясь, что она про это никому не расскажет. Хочется встать на четвереньки посреди плохо освещенной заледенелой улицы и тоскливо выть в темноту: "Хочууу! Хочуууууу!". В результате, каждый решает эту проблему индивидуально, универсальных путей здесь нет (впрочем, в последнее время появились кое-какие наукообразные руководства, успехи НЛП, опять же - не знаю, вдруг кто-нибудь да и нашел что-то). Да, общих решений хоть и нет, но есть несколько типовых схем, которые, как правило, срабатывают. Если ты хорош собой, высок и спортивен, особенных проблем у тебя быть не должно. Я заглянул в зеркало - на меня оттуда смотрел низкорослый пузатый подросток со слабовольным первым подбородком и зарождающимся вторым. Бабушкин внучок из киножурнала "Ералаш". Иногда везет и низкорослым пузанам - например бывает так, что родители их обладают материальным достатком, позволяющим и им выгодно возвыситься над средой. Я огляделся вокруг. В тесной однокомнатной квартире мы жили вчетвером. Впятером, если считать собаку. Мать растила нас с братишкой одна. Плюс дедушкина пенсия. На жизнь, вобщем, хватало, и нам, и собаке. На остальное - уже вряд ли. Я огляделся еще раз. На полу у балкона стоял большой пластмассовый ящик. Магнитофон "Яуза-2". Все вокруг потихоньку переходили на кассетники, но у нас все еще был этот катушечный чемодан. Я умел им пользоваться. Мы записывали на него младшего братишку, как когда-то записывали меня. Воткнул мирофон, насадил бобину. Дома никого не было. "Раз-раз, раз-раз" - выставил уровень я, и грустно сказал: "Хо-чу е-баться!". Повторил несколько раз. Получилось правдиво - страстно и в то же время безнадежно. Стёр - еще не хватало, что бы на эту запись кто-нибудь наткнулся. И тут меня, как пишут, осенило. Есть, есть еще один способ привлечь девчонок. Способ есть, и он мне определенно нравится. Способу этому сто лет в обед, но для меня он прозвучал тогда впервые. Ну конечно! Надо стать популярным певцом! Надо создать рок-группу! Стоишь в рваных джинсах, с электрогитарой, перед тобой качается море огоньков, и под каждым огоньком - теплая живая девчонка с большими мокрыми глазами. Бери - не хочу. "Надо создать рок-группу". Ебаная сакраментальная фраза. Если бы я получал хотя бы по гривеннику каждый раз, когда ее слышал...
Лазеру сегодня исполнилось тридцать, и у него отобрали все игрушки
Утром вернувшаяся с работы жена сердито гремит на кухне кастрюлями. Я легко могу определить, что она - нарочно. Злится, что я сплю, а она - нет. Моя жена - удивительна. Она не читает книг, не ходит в кино и не смотрит телевизор. Ее не интересует политика и искусство. Она не ходит по магазинам, она не ходит в гости. Она вообще никуда не ходит. Она ходит только в одно место - на работу. Когда она не ходит на работу, она выгоняет нас с дочкой на улицу и работает дома. Лучший подарок, который ей можно сделать - оставить ее дома на выходных одну, чтобы никто не мешал ей работать. Моя жена - ученый, доктор наук. Больше всего на свете она любит работать. Больше всего на свете она не любит, когда что-то или кто-то мешает ей работать. В такие моменты от нее исходят мощные волны ненависти, от которых я просыпаюсь. Она права. Мы - не те люди, которые могут позволить себе отдыхать. Днем она будет сидеть с больной дочкой. Вечером я ее подменю, и она снова утопает на работу.
-Слушай,- начинаю я, апатично разбалтывая масло в манной каше -Я сегодня задержусь на часок.
-У вас совещание?-она строго смотрит поверх очков.
-Нет, я к Димону заскочу.
-Зачем?
-Да надо с ним обсудить кое-что,- начинаю я, но слова застревают, споткнувшись о горький упрек в глазах.
-А в другой день вы не можете обсудить?
-А что сегодня?
-Мне надо доделать доклад.
-Слушай, ты его разве не доделала еще? Ты его уже две недели доделываешь.
-На прошлой неделе - это был другой доклад. Для Киото.
-А этот?
-Этот - для Хельсинки.
Хельсинки, Киото... У кого-то может сложиться ложное впечатление, что моя жена ездит по всему миру. Графики ее ездят, это да, а сама она - нет. Там и без нее хватает желающих съездить. Да и что там делать? С нашими деньгами все страны выглядят одинаково. Аэрпорт - гостиница - аэропорт. Я знаю, я ездил.
-Так что вам надо обсудить?
-Вчера звонил Пух, из мэрии...
-Пух?
-Ну, Валера Марничев. Ты его, может, помнишь. Они, говорит, делают концерт, предложил нам выступить...
-Выступить? И?! Ты серьезно собрался выступать?!
-Ну... А что?
-Ничего. Просто у меня доклад не сделан. И времени сидеть с ребенком, пока вы там веселитесь-развлекаетесь, у меня нет.
-При чем здесь?.. Ну, мы бы сыграли...
-У меня - доклад!
-Да у тебя каждый день доклад!
-Да, потому что я - работаю! Не буду работать - меня уволят, и как мы будем долг отдавать?
-Да не уволят тебя! Кто еще им будет делать всю эту тупую механическую бодягу, данные собирать, из колонки в колонку перекладывать! Этим дерьмом даже студенты заниматься не хотят!
-Неправда! Прекрати со мной так разговаривать!
-Послушай,- начал я, сдерживаясь, но тут в своей комнате снова закашляла дочка, и жена поспешно встала.
-Мне некогда, - отвернулась и вышла из кухни.
Я доел манную кашу в одиночестве.
Штирлиц шел по лесу и наткнулся на сук.
-Шли бы вы домой, девочки, война все-таки!
После двух месяцев неудачных попыток записаться, от нас ушел гитарист - Гена, по кличке "Геноссе". Геноссе и вправду был фашист. Золотистые локоны, скорбь застыла на дне бледно-голубых глаз и тревога за судьбу нации запечатлена на светлом челе. Плюс жадность, злопамятность и на редкость склочный характер. Ничуть не был удивлен, через много лет обнаружив его на просторах всемирной сети Интернет среди идеологов русского ультра-правого движения. Геноссе видел в музыке какой-то политический акт - акт страдания и жертвоприношения. Каждая нота у него звучала так, будто вырвана из распоротой настежь глотки идеологического врага, а в щипках его длинных белых пальцев проступало отчетливо желание немедленно удушить несогласного слушателя сложеным вдвое гитарным ремнем. Тем не менее, его ухода было жаль. Как музыкант, он был по своему интересен, его нордические партии были плотно продуманы и выстроены не без изящества. Искать кого-то другого было не с руки, мы и его-то нашли с трудом - Димон познакомился с ним в футбольной секции. Жарким предлетним вечером, мы, оставшись втроем, торчали в радиорубке, уныло перебирая накопившийся за год репертуар. По хорошему, надо было бросить это дело, и двинуть из духоты на улицу, где досвечивало день веселое солнышко и ветер рябил тонкие сарафаны у ног девчонок, аккуратно жующих мороженое. Однако, злость и упрямство не отпускали меня. Хотелось доказать, что и без Геноссе и его гитары мы вполне обойдемся. Я сердито потел в радиорубке, заставляя Димона с Сашком страдать от собственной сговорчивости и дружелюбия. А может быть и они испытывали ту же злость, что и я. Так или иначе, но все мы оказались там, когда, воспользовавшись паузой, в дверь радиорубки кто-то постучал.
Я раздраженно отпер дверь, ожидая встретить в штыки школьного сторожа, явившегося с требованием немедленно выметаться. Но вместо сторожа за дверью оказался парнишка с тонким черным чемоданом в руке, длинноносый и худой, с огненно-рыжими волосами, он стоял и улыбался мне, ярко и тепло, как родная мама.
-Привет, ребята! Ух ты! А вы тут музыку играете?
-Ну?
-Меня Женёк зовут. Ребята, музыканты, вам, это... ревер нужен? - и он выставил вперед руку, сжимавшую чемодан.
-Чего нужно?
-Ревер! Ну, ревербератор.
-Ревербератор? Это че?
-А, значит нужен! Ну-ка, как тут у вас?.. - и он по хозяйски заглянул в радиорубку.
-Установка "Энгельс", да, хехе, "стульчик складной"... Ух-ты, катушечник! Где достали? Или он местный? Микрофон... Че это за микрофон у вас? А, знаю. Плохой, лучше выбросьте его сразу. Это че, бас? Можно посмотреть? Никогда бас в руках не держал. Старинный какой-то. Где взяли? Так, а через чего вы подключены? Ух ты, это что за экспонат?
Он быстро забрасывал нас вопросами, в которых мы едва понимали хотя бы половину слов, сам же на них отвечал, задавал новые, дергал струны, шипел и свистел в микрофон, щупал пальцами пластик на барабанах, и все это время скептически качал головой. Наконец, удовлетворенный инспекцией, он заключил:
-Ребят, вам обязательно нужен ревер! Я вам сейчас его покажу!
Он раскрыл принесенный чемодан, и достал из него широкую плоскую коробку с несколькими ручками, входами и выходами. Воткнул шнур питания в розетку, чем-то щелкнул и начал производить манипуляции с проводами.
-Тц! - сказал Женёк в микрофон.
-Тц-тц-тц-тц - отозвалось в колонках.
-Ух ты, эхо! - радостно сказал я.
-Да, пространственный эффект. Но это не актуально. Ну-ка, дайте гитару.
Своей гитары у Геноссе не было, играл он на нашей, сделаной в Минске, и купленой вскладчину в магазине "Ноты". Уйдя, он оставил наш инструмент нам. Сделав так, Геноссе поступил благородно, ибо, как нам вскоре пришлось убедиться, в среде рок-музыкантов принята совершенно противоположная манера поведения. Я протянул Женьку эту гитару.
Неожиданно гитара издала Звук. Это был не тот привычный стон, что вылетал из-под холодных пальцев нацистского палача Геноссе. Был это и не мирный заплетающийся бреньбрень, которым она тихо покашливала в моих руках, напуганых жалобами соседей. Это был какой-то звук, который гитары вообще не издают. Иногда такой звук можено услышать из полой, залитой водой сваи, если стукнуть по её краю резиновой киянкой. Похожий звук может раздаться в голове человека, которого ударили в челюсть расшалившиеся детские качели. Других сравнений я, честное слово, не нахожу. Гитара издала этот звук неслучайно. Это я понял по тому, как звук тотчас же повторился, но на чуть более высокой ноте. Женёк крутанул ручку на ревере. Звуки повторялись, чередуясь, хотя к гитаре Женёк пальцами не прикасался. Звуки то затихали, булькая, то вдруг усиливались и скрежетали. Женёк снова тронул струны. Нечто могучее, жирное и расплывчатое, раскачиваясь поползло по радиорубке, заполняя все её складки и превращая расслабленную прямоугольную комнату в тугой надутый пузырь. Я и не заметил, как в центре раскачки вдруг вспыхнул и засверкал необычайно четкий ритмический рисунок. Растеряно я оглянулся. Сашок так же растеряно смотрел на меня своими детскими глазами, в то время как руки его будто бы отдельно от хозяина выстукивали этот отстраненный и в то же время расталкивающий ритм. Я перевел взгляд на Димона. Димон хитро подмигнул, склонив голову набок. Он простер свои волшебные руки над клавишами, пальцы воткнулись в них мягко и медленно, как в рисовую крупу, и в раскачку включился их математически точный, холодный перестук. Мне ничего не оставалось делать, как взять в руки бас, и попробовать встроиться в лопающееся у меня на глазах сюрреалистическое вздутие звукового пространства. Что я и сделал. Сделал, как мне показалось, и кажется до сих пор, крайне удачно. Бас то жужжал монотонно, будто разбуженный шмель, то звенел, как попавший под пилу стальной прут. То, что мы играли до этого, было просто звуками. Теперь я впервые видел, как звуки обращаются в музыку.
Когда под теплым черным небом мы прощались, будучи все-таки выставлены на улицу сторожем, мы, фактически, приобретали, и за немаленькие деньги, "Ревербератор цифровой", а вместе с ним, и уже забесплатно, нового гитариста. Ревербератор потом оказался чужой, фактически краденый, но это было только начало. Все только начиналось. Я вступал в самый отвратительный и самый чудесный период своей жизни.
Каждый говорит о дождливой погоде
Димон, как всегда, пришел вовремя, а вот корреспондентка опоздала. Мы сидели на кухне, ждали. Дочка вроде спала тихо. Жена ушла минут за пять до прихода Димона, и он счастливо с ней разминулся. Из всех моих друзей ей, по идее, больше других должен был быть симпатичен именно он - тоже ученый и доктор наук - но Димона она недолюбливет. Конфликт на исключительно научной почве - Димон полагает, что вся их лаборатория проталкивает фуфло. А когда Димон что-то полагает - он об этом сразу и говорит. Вот и сейчас он, сидя у меня на кухне, сразу говорит: "С такими настроениями тебе у нас в стране делать нечего!"
-Это я и сам знаю - миролюбиво соглашаюсь я - просто в других странах мне с моими настроениями тоже делать нечего, а здесь я уже есть.
-Ну, тебе, с твоими настроениями, вполне подошел бы пиндостан. Правда он скоро сдохнет. Но не раньше, чем ты сам там сдохнешь. И будет это быстро и болезненно.
-Это почему?
-Потому, что там нормальному человеку не выжить. Тем более - ненормальному, вроде тебя.
-Димон, о чем ты, какой выжить, какой пиндостан? Мне туда не попасть, даже гипотетически.
-Захочешь - попадешь. Могу устроить, если надо. Но ты там сдохнешь.
-Я и тут сдохну.
-Там ты быстрее сдохнешь.
-Я и тут быстрее...
-С чего бы?
-Димон, ну ты чего, не понимаешь? У нас страной управляет кайзер! Понимаешь, кайзер! Скоро нас всех пошлют воевать за кайзера! Мы все сдохнем!
-Меня не пошлют. Доктора наук могут послать только полковником.
-Фельдмаршалом.
-Полковником. Потом, если у нас - кайзер, то у них там вообще фараон сидит. Да что тут говорить. Им осталось максимум лет десять, и то - в лучшем случае. По мне - им и столько не продержаться.
-А мне?
-А у России есть перспективы.
-А у меня в России есть перспективы?
-У меня они есть. Уж извини, за всех отвечать не могу.
-Спасибо.
-Не за что.
-Сашка давно видел?
-Давно. Звонил ему недавно. Видел давно.
-А у Сашка есть перспективы?
-Сашок болен. У него перспективы, боюсь, только в этом направлении. Но кайзер и прочая чертовщина тут не при чем.
-Забудь про кайзера. Я тебе ничего про кайзера не говорил.
-Сашок по прежнему дует лампы на этом заводе.
-Интересно, кому сейчас нужны лампы?
-Тебе правда интересно?
-Нет.
-Он сказал, что обязательно возьмет отпуск и сыграет.
-Я не сомневался. Я сомневался в тебе.
-Во мне? Ты же знаешь - я и пальцем не пошевелю ради этой тухлой конторы, которую они по недоразумению именуют "мэрией". И к Рыжему мое отношение ты знаешь тоже.
-Знаю.
-Но раз тебе надо - я тебе не откажу.
-А мне, наверное, не надо. Я как раз думал - Димон откажется, и все отлично, можно Пуха нахуй посылать.
-Да. А еще ты думал "Только бы Димон не отказался, только бы он согласился".
-Думал, да. Наверное. Я и сам не знаю, что я думал.
-Ты только жене так не говори.
-Ох, ты бы знал...
-Я знал.
-Ты всегда все знал.
-У меня красный диплом, фигли.
-Пробейте пожалуйста талончик. Отдайте вон тому грузину - он передаст.
-Кто пэредаст?! Я - пэредаст?! Ти сам пэредаст и дэти твой пэредаст!
Димон был гений, и из семьи гениев. Я был обычный подросток, из обычной семьи с кучей обычных проблем. Меньше всех повезло Сашку - он был психически больной, из семьи психически больных, вдобавок - религиозных фанатиков. Для меня до сих пор загадка, каким образом в этой семье вдруг вырос человек, не только не религиозный, но еще и неплохо играющий на ударных инструментах. Впрочем, с ума они там все сходили в разное время. К тому дню, когда его мать первый раз положили в дурку, Сашок уже заканчивал музыкальную школу. Когда Сашок не лечился в санатории, он был вполне нормальным парнишкой, тихим и застенчивым заикой. Мне просто сказали: "Вон тот мальчик учится на барабанах играть. Только он - чухан." Я не знал, что такое "чухан", подошел на переменке и позвал коротышку к нам на репитицию. Сашок тут же уставился в пол и забормотал что-то быстрое и бессвязное, то и дело заикаясь. Я ни слова не разобрал. Но на репитицию он, тем не менее, пришел вовремя. И потом всегда приходил вовремя. Маленький и непричесаный, сгорбясь и шаркая он семенил по школьному коридору, как будто во сне, никогда не глядя прямо перед собой; сворачивал к радиорубке и тепеливо ждал, когда ему откроют. Сашок не стучал в дверь. Если дверь была закрыта, он мог простоять под ней целый час, при этом зная, что мы уже внутри. Так и стоял, пока кто-нибудь, выйдя до ветру, не уткнется в его скривленную фигурку. Сначала эта его особенность меня просто испугала. Потом раздражала. А потом я привык. Такой у нас, значит, барабанщик. Чухан. Другого-то все равно нет. Зато совершенно безотказный. И играет неплохо. Чего еще надо-то?
Женёк был из неполной семьи, как и я. Многие потом говорили, что он был гений. Как Димон. И что псих. Как Сашок. Гений-псих - это как раз то, что эстетствующая публика в глубинке поглощает с удовольствием. Я не могу об этом судить. Для нас троих он был лжец, вор и наркоман. Он был наш злой талисман, и без Женька у нас никогда не получалось ничего.
Он король, он бедный мальчик, башня посреди реки
-Сегодняшний выпуск нашей передачи посвящен жизни и творчеству одного из ярчайших представителей N-ской рок-сцены, композитору, музыканту и продьюсеру Евгению Воронину...
Ничего-так журналистка, жопа большая и круглая. Я бы ее... Кхм... Я бы ее не заинтересовал. А вот Рыжий - Рыжий бы ее наверняка... заинтересовал. Я отломил кусок пирога и вернулся к телевизору.
-...приехал в наш город из Украины и сразу же подружился с местными музыкантами, стал признаным авторитетом. Знакомых поражала его эрудиция, его превосходное знание тонкостей современных музыкальных течений. Его интересы были поистине безграничны - ворлд-мьюзик и транс, фанк и трип-хоп, прогрессив-рок и гангста-рэп, индастриал и брит-поп...
О, наконец и до брит-попа добрались. Я ведь так толком и не понял, что это. Оказывается, мы это играли. Чего только не услышишь.
-...именно на этой музыке, которую только полтора года спустя назовут "брит-поп" и сконцентрировался его первый серьезный проект "Водяное Перемирие". В группу так же вошли...
В группу так же вошли: лузер, гений и псих. Вообще-то это была моя группа. Это он, Рыжий, в нее такжевошел. Ну да теперь какая разница. Пойду еще пирога отъем.
-...балансируя на тонкой грани между эксперементальной и поп-музыкой, что до него удавалось лишь единицам...
А яблочный пирог неплох! Жена печёт отличные пироги. К сожалению, все реже и реже.
-...необычный имидж вкупе с нестандартным подходом к музыке сперва вызвали неприятие...
Неприятие. Да, это то слово. Десять человек на концерте, из которых к концу оставалось в лучшем случае трое. Но нас ведь еще и натурально пиздили! Два раза нас отлавливали какие-то гопники. Как теперь я понимаю, нас считали за педерастов. Один раз обошлось - мне только сломали нос. Подумать только - мне сломали нос за то, что я - педераст! Это при том, что я - не педераст. А второй раз нос едва не сломали Димону, а вот Женек с Сашком по серьезному попали в больницу, оба с ЧМТ. Я был единственный, кто не пострадал - гопник, который мне достался, был самый большой, но еще и самый пьяный. Два раза я укладывал его на лед (дело было зимой). Еще пострадала бас-гитара - мой подарок к окончанию школы. Починить ее не удалось, пришлось выбросить.
-...он был, как это теперь говорят - светлый человек. Солнечный, легкий...
"Солнечный человек" как-то при мне побил свою бабушку. Кажется, она ему запрещала хранить траву в квартире. Вернее сказать, пыталась запрещать.
-...практически в одиночку создал знаменитую студию "Морг-Рекордз"...
Вот как. В одиночку. Создал.
Это зеленое здание в 50-х годах принадлежало городской больнице. Потом больницу перевели в современный комплекс, а старые постройки посносили - все, кроме этой. Говорили, в подвале там был морг. Не знаю, как в подвале, а сверху там сначала был детский клуб, а потом - склад. Склад арендовали бизнесмены Гоша и Сережа - мелкие провинциальные жулики в турецких куртках. Дела у них шли скорее хорошо, чем плохо, в какой-то момент их зачем-то понесло в мэрию, в молодежный отдел, где как раз в это время ошивался Женек. Женек пришел убедить руководство молодежного отдела выделить помещение переспективному музыкальному коллективу (из школьной радиорубки нас тогда уже окончательно выперли). Руководство молодежного отдела состояло из некрасивой полной девушки Марины, и уж как ее Женёк собирался убеждать, я не знаю. Он умел быть убедительным. Вобщем, так получилось, что вместо Марины, или вместе с Мариной, но он убедил бизнесменов Гошу и Сережу стать меценатами и пожертвовать подвал для перспективного музыкального коллектива. Своя репетиционная база в бывшем морге - об этом мы и мечтать не могли. Гоше и Сереже подвал был не особо нужен - он был до верху забит каким-то пыльным хламом и наполовину затоплен водой. Мы приступили к работе. Мы - это я и Димон, и еще немного Сашок, который уже все чаще оказывался в санатории. Я устроился работать на оптовый рынок, сначала грузчиком, потом продавцом. Димон устроился программистом в одну из появлявшихся тогда компьютерных фирм при университете. По вечерам мы разгребали хлам в подвале, отчерпывали воду, мыли и скребли стены, очищая их от многолетних наслоений грибка. Провели электричество, починили канализацию (До сих пор перед глазами картина - при масляном свете фонаря, весь в ржавчине и побелке будущий доктор наук голыми руками устанавливает унитаз. Бурные аплодисменты!) Женек появлялся где-то раз в неделю, давал ценные указания, просил денег. Когда внизу стало светло и сухо, а так же заработала сантехника, Женек стал появляться чаще - притащил в одну из комнат кровать, стол. На дверь комнаты приделал замок. Он туда водил своих многочисленных девушек, накуривал их там. Там же он выебал Светлану - девочку с золотыми волосами, мою первую любовь. Я вокруг нее ходил, замирая, дарил цветы, прикоснуться боялся. Пригласил ее на репетицию, а там её Женек и выебал. Прямо по ходу репетиции. Во время перерыва. А я так и оставался девственником. Первоначальная цель с которой группа создавалась - она так достигнута и не была. Мною, по крайней мере.
-...беседовала с бывшими участниками легендарного проекта...
На этом месте я выключил. Не люблю видеть себя на экране - я ведь такой урод. Меня там, впрочем, мало - во время интервью дочке вдруг стало снова плохо, я ушел в детскую. Дальше говорил только Димон, и, не сомневаюсь, он все правильно рассказал. Какая разница, как там было на самом деле? Мы - "легендарный проект", а нашему городу так не хватает легендарного.
Записаться на "Морг-Рекордз" нам так и не удалось. Как только студия была готова, бизнесмена Гошу грохнули конкуренты. Говорят, он шел из роддома, где родила его любовница, домой, где ждали его жена и дети. Где-то между роддомом и домом его и подстерегли. Конкуренты эти потом приходили и к нам - требовали каких-то денег. Денег у нас не нашлось, поэтому они забрали самое ценное, что было в студии - шестнадцатиканальный микшерный пульт. Забрали и ушли, и больше не возвращались. По крайней мере, так нам рассказал Женёк - он единственный, кто был в ту ночь в студии. А с бизнесменом Сережей еще за месяц до того произошел презабавный случай - в отсутствии жены он решил натянуть на себя какое-то ее нижнее белье, комбинацию что ли, но не угадал с размером. Когда он его уже наполовину надел, а может, наоборот, наполовину снял - у него в позвоночнике диск сместился, и он повалился на пол, обездвижен и с громким криком боли, но все еще в ночнушке. Так и получилось, что все соседи, и, конечно, жена тоже, оказались свидетелями его своеобразных переживаний. И уехал он скорей из нашего города долечивать свой позвоночник неизвестно куда. Зато жив остался.
-Доктор, у меня что-то в жопе колется.
-Да у вас там - букет роз!
-Доктор, это Вам!
Первым сдался, конечно же, Димон. Вернее, не сдался, а наоборот - вышел из себя. И он был совершенно прав. Рыжий становился совершенно невыносим. Ему нужен был размах, и он хотел этот размах получить от нас. Он постоянно требовал денег на какое-то сомнительное оборудование, которое потом таинственно исчезало, заставлял надевать идиотские костюмы во время выступлений. У него начались какие-то проблемы с милицией и военкоматом одновременно, он где-то пропадал неделями. Потом он вдруг начал репетировать с другой группой в нашей студии. И, главное, он постоянно объяснял Димону, как ему надо играть. Димон, между тем, был пианист. Рыжий же хотел сделать из него то, что называется поганым словом "клавишник". В конце концов внутренняя борьба между пианистом и клавишником выбросилась наружу в виде короткой и яростной вспышки. Высказав немногое из того, что он думал по поводу нашей музыкальной деятельности, Димон аккуратно сложил ноты в "дипломат", поднялся по ступенькам и вышел вон. Больше он в "Морг-Рекордз" никогда не заходил, хотя, по хорошему, ему принадлежала изрядная доля студийного имущества. Без Димона, однако, группа существовать не могла. Даже не потому, что звук стал другой, а потому, что стало понятно - музыка куда-то ушла. Мы стали злы, мы ненавидели друг друга, и нам было, вобщем, наплевать на то, что мы делаем. Рыжий тащил нас куда-то изо всех сил, но куда - было понятно только ему одному. А нам уже все осточертело. Разъезды по тощим клубам маленьких, размоченых дождями городков, где нас никто не слушал, растворяющиеся в неизвестности деньги, одуревшая рок-тусовка, попытки заснуть на полу под пьяные крики, табачная вонь, блевотина, по утрам обнаруженая повсюду на одежде, проваленные экзамены, перетаскивание аппаратуры по холодным электричкам, головные боли и шум в ушах, понос и изжога. Все это не вело, как оказалось, ни к чему. Единственный, кто на что-то еще надеялся, был полусумасшедший Сашок. Но мне уже не было жалко и его. Когда он пару раз заходил потом, узнать, как дела, я вежливо его выслушивал, но старался выпроводить поскорее. Мне стыдно, что я не поддержал его и отнял у него надежду, но я ничего не мог поделать. И потом - при чем здесь я? Это Рыжий, а не я, это он превратил нашу прекрасную юность в ненависть и ад. Это не я, Сашок, это он. Прости. |
|
|
| Сиэттл (окончание) |
[Jun. 18th, 2007|11:33 pm] |
Мы можем быть вместе, ах, ты и я, мы должны быть вместе
-Димон, я не могу
-Что не можешь?
-Не могу. Вертится...
-Что вертится?
-Все. Все вертится, бля, меня сейчас стошнит...
-Что такое? Осторожно, свитер порвешь. Чем это от тебя... Блин, ты сдурел?! Ты что - курил?!
-Курил... Извини...
Димон смотрит презрительно. После Женьки, он всех курящих траву считает мусором. Я, кстати, тоже. Сейчас я - мусор. Димон наскоро оценивает ситуацию.
-Стоять на ногах можешь?
-Нет. Только если держусь за что-то. Вертится все. Тошнит.
-Сходи, поблюй.
-Ходил. Не получается.
-Вообще, это довольно подло...
-Я знаю, я не хотел...
-За стойку микрофонную держись. Сможешь?
-Наверное. А играть как?
-Никак. Я басовую партию на органе сыграю.
-Димон, ты...
-И давно ты?
-Что?
-Куришь давно?
-Первый раз. Димон, извини, пожалуйста, Димон...
-Давай потом поговорим. До микрофона сам дойдешь?
-Нет.
-Слова помнишь?
-Помню. Спою.
-Тогда давай, пошли. Сашок! Идем, Сашок, пора.
Я выхожу на сцену щурясь от яркого света. Мне стало совсем дурно. Ощутив под руками стойку микрофона я немного успокаиваюсь. Слышу шум зала, вроде бы нас встречают аплодисментами. Раздаются первые такты вступления. Я стараюсь сосредоточиться на ритме. У меня получается. Вращение замедлилось, я начинаю петь. Насколько хорошо, я не понимаю, но мне кажется, что нормально. Пару раз я оборачиваюсь к Димону, но он сидит с непроницаемым лицом, и, видимо, очень сердит. Мы играем несколько старых песен. Одно время они были популярны в нашем городе. Судя по реакции зала, их до сих пор помнят. Видимо, думают, что это песни Рыжего. На самом деле, все песни сочиняли мы с Димоном. Но тут всё без обмана. У нас был уговор, что авторы всех песен - мы все четверо. Женек никогда никому не говорил, что это его песни. Но все думают именно так. Ну и ладно.
Концерту предшествовало неприятное объяснение с женой. Скажем прямо - предшествовала ссора. За несколько дней перед концертом я урвал пару часов для репетиций. Пух предоставил нам и помещение и инструменты. Жене пришлось быть дома с дочкой и это привело её в ярость. На меня посыпалось долгое перечисление крупных стран и населенных пунктов, международные симпозиумы в которых будут лишены важнейших презентаций, исключительно по моей вине, а потом меня ткнули мордой все в тот же непогашеный долг за квартиру.
-Хрен с ней, с квартирой!- взвизгнул я, не сдержавшись (я когда повышаю голос, почему-то взвизгиваю) -Мы, может, в Америку поедем! Нафига нам тогда здесь квартира?
-В Америку? Кто "мы"?! В какую Америку?!
-Да вот, Димон предложил...
-Ах, Димон предложил?!
Димона жена, как я уже сказал, не любит, приписывая мое скверное поведение его снобистскому влиянию. Я покидал квартиру, уяснив, что могу убираться хоть в Америку, хоть к чертовой матери, и что мне всегда было на всех наплевать. Иногда мне кажется, что лучше бы так и было. Когда я был младше, я засыпал с мыслью о новой игрушке, вроде модели для склейки ледокола "Ленин" или металлоискателя "Поиск", которую мне когда-нибудь подарят. Став постарше, я засыпал, представляя, как выебу кого-нибудь из одноклассниц, каждую ночь - новую. Теперь мне перед сном видится только одно - как я достаю револьвер и с облегчением выстреливаю себе в рот. Картинка схлопывается, всем спасибо. Но в нашей стране мне не достать револьвера!
Вместо револьвера я покурил какой-то гадости с приезжими московскими музыкантами (потом оказалось, это была трава, вымоченая в ацетоне - так называемый "коктейль Белзен"). Один из них меня узнал. Длинный парень по кличке "Насос", он из нашего города и я видел его пару раз у Женька. Я тогда уже забросил музыку, продал гитары, но иногда заходил к Рыжему, уже не помню зачем. Курить я не хотел, хотел просто выпить водки, и немного. У меня вообще аллергия на табачный дым. Но это был не табак, и водки я уже выпил, а лучше все равно не стало. Настроение допортил Пух, внезапно с пыхтением возникший за моей спиной, когда я разгуливал в фойе, многозначительно пялясь на девиц. Пух любовно взял меня под локоть и отвел в сторону, где было потише.
-Мэк, вы "Тайну" играть будете?
-Ну... собирались... А что?
-Ничего, обязательно сыграйте, это все же легендарная песня.
Опять "легендарное".
-Сыграем, ты чего волнуешься?
-Только, знаешь - пожалуйста, без мата.
-То есть, как это? Во первых - почему без мата, сам говоришь - песня легендарная. А потом, там ведь ничего нет, кроме мата... И вообще - "из песни слов не выкинешь", ты в курсе?
Пух в курсе, он по образованию преподаватель русского языка и литературы.
-Я в курсе. А ты в курсе, что на концерт пришел мэр?
-Какой мэр?
-У нас в городе один мэр пока, Палкин Леонид Никитич.
-Палкин? Ахаха, ну и фамилия! Мэр Палкин!
-Тихо ты, фамилия, как фамилия. Демократически избраный мэр. Он же не виноват, что ты на выборы не ходишь, и не знаешь, кто мэр в твоем родном городе.
Зато ты все про всех знаешь, функционер, блять.
-Короче, Пух. Без мата "Тайны" не выйдет.
-Выйдет-выйдет, я вот тут тебе текст написал, посмотри - и он, почему-то застенчиво, протянул мне сложеный пополам листок - Там всё, как было, только вместо "охуительный" - "восхитительный", вместо "хуёвая" - "бедовая", ну и так далее, вобщем, всё нормально...
-Ого, а ты оказывается текст помнишь!
-Конечно.- Пух промолчал -Конечно помню. Это ведь и моя молодость тоже...
Ах, как сентиментально. Пожалуй, я несправедлив к Пуху. Я вспомнил, как серьезный высокий мальчик Валера, за добродушную медвежесть прозваный "Винни-Пух" (сокращенно "Пух"), совершенно бескорыстно рисовал от руки яркие афиши для наших жалких концертов, помогал перевозить аппаратуру на битом отцовском автомобильчике - красном с черной дверцей - и даже брал на себя роль конферансье, развлекая зрителей чтением со сцены фантастических рассказов собственного сочинения, пока Димон с Женьком там же, на сцене, срочно перепаивали невовремя перегоревшую примочку. Правда, теперь тот мальчик умер. Как и мы, он закрыл все двери, заткнул все щели, и с радостью задохнулся. На его месте вырос чиновник с суровым лицом, с тетрадной спиралью на месте позвоночника, с прилегающим шлейфом из взяток, откатов, лизоблюдства и военно-патриотической работы с молодежью. Чиновников я не люблю.
-Хрен с вами. Споем, как прикажете. Мне вообще все равно - я в Америку скоро уезжаю...
-В Америку? - Пух нахмурился и посмотрел с неодобрительным уважением.
-Ага. Димон обещал устроить. Достало меня все тут.
-Да ну, брось! - он бодро хлопнул меня по плечу - Давай лучше в Амстердам съездим, а? По антинаркотической программе! Ты, кстати, это... не забудь в конце сказать про наркотики. Не забудешь, окей?
-Есть, сэр!
-Ахаха, отлично! Ну я пойду...
Размашистой властной походкой бюрократа Пух устремился в зал. Я с любопытством прошел за ним, интересно было увидеть настоящего мэра. В зале, неподалеку от пульта звукорежиссера (то есть там, где, по идее, лучший звук) организовали что-то вроде маленькой VIP-зоны, по-моему даже с охранником. В креслах сидели люди, похоже из молодежного отдела, а немножко сбоку стоял маленький коренастый мужичок с военной выправкой и что-то отрывисто рассказывал высокой стройной журналистке, той самой, что брала у нас с Димоном интервью. Журналистку звали Жанна. Я сразу узнал ее по вызывающе круглой натянутой попе, которую достаточно трудно забыть. Маленький мужичок, развлекавший Жанну, несомненно был мэр Палкин.
Тут настроение у меня окончательно испортилось, и когда Насос меня окликнул, мне было по большему счету все равно, что делать дальше. Курить - ну давай покурим... Я сложил обратно в карман правленый Пухом текст, где, специально для мэра Палкина, "хуёвая" была заменена на "бедовую", и пошел курить с москвичами. Кто-то входил, кто-то выходил, кто-то выступал, я все это время просидел в закутке за сценой, пытаясь справиться с охватившим меня вращением, которое никак не хотело отпустить. Постанывая, я обещал себе больше никогда не курить траву с ацетоном.
Мало помалу, мы добираемся до заключительной песни. Все идет неплохо. Я вдруг понял, что песни наши отвратительно примитивны, поэтому можно особенно не стараться. Димон играет вступление к "Тайне" и в зале полностью гаснет свет. Те, кто сидел, встают, даже VIP-зона. "Тайна" - песня известная, благодаря Женьку, конечно, а не нам - но известная, практически гимн. Я, правда, не знаю, гимн чему. Я сочинил ее совершенно безо всякой мысли, просто так. Однако, раз концерт памяти, то выходит, что это памятная песня. В руках зрителей зажигаются огоньки, и сразу же начинают вращаться и искрить вокруг меня. Я закрываю глаза, чтоб не отвлекаться, и начинаю петь:
Наступит вечер
Абсолютно никакой
Он сидит, расправив плечи
Ахуительно живой
На слове "ахуительно" я чувствую, что что-то не так, но, не подавая виду, продолжаю:
Наступит полночь
От тебя уходит сон
Не придет к тебе на помощь
Ахуительный пистон
На втором слове "ахуительно" я, наконец, понимаю, в чем дело - я же обещал Пуху выкинуть мат, но со всей свистопляской вокруг совсем про это позабыл. "Ай-яй-яй, как нехорошо!" - успеваю додумать я, однако настало время петь припев, и я пою припев:
Раскрой нам тайну
Про свою хуйовую
Про свою хуйовую
Про свою хуйовую
В зале подхватывают, я это хорошо слышу.
Напой нам песню
Про свою хуйовую
Про свою хуйовую
Про свою хуйовую
Вращение постепенно прекращается, и я уже могу стоять на ногах, не держась за стойку. Зато, открыв глаза, я внезапно начинаю видеть сразу в двух параллельных измерениях. Я вижу, как в одном измерении Пух, сердито расталкивая публику, пробирается к пульту звукорежиссера. Он что-то кричит, но звукорежиссер в наушниках его, конечно, не слышит. В другом измерении журналистка Жанна, полузакрыв глаза, расслаблено подпевает - она знает эту песню, песня ей нравится. Пользуясь ситуацией, мэр Палкин придвигается к ней, его рука скользит по широкой спине журналистки Жанны все ниже и ниже. Его брови сосредоточены, но губы трясутся от волнения. Песня его не интересует. В первом измерении Пух наконец добирается до пульта и сердито толкает животом звукорежиссера. Удивленный звукореж резко встает, путается в проводах и, нелепо взмахнув руками, падает спиной в публику. Его ловят у самого пола. Пух свирепо смотрит то на меня, то на пульт. Я набираю в грудь воздух для рефрена. Пух нерешительно тянет руку к пульту. Я думаю, он хочет отключить мой микрофон, но пока не знает, как это сделать. Мэр плавно спускает ладонь на выпуклую ягодицу журналистки Жанны. Пух торжествующе улыбается и жмет на кнопку пульта. В зале сразу же наступает тишина, посреди которой из колонок, будто гром, разносится крик: ДАВАЙ, МУЖИК!!! СХВАТИ ЕЕ ЗА ЖОПУ!!! На букве "П" в слове "жопу" колонки резонируют и слегка подпрыгивают. Синхронно мэр и Пух выпучивают глаза. Пух судорожно отдергивает руку от пульта, словно от раскаленной сковороды. Кисть мэра на четверть секунды распрямляется, виснет в воздухе, потом уверенно сжимается и впивается в жопу журналистки Жанны. Его глаза, бешено сверкнув, вдвигаются на место, а лицо разглаживается. Пух, как озверевший шахматист, с оттягом шлепает рукой по кнопке, и в зале снова возникает музыка. Зрители одобрительно кричат. Я допеваю рефрен. Теперь из колонок доносится все то же "про свою хуйовую", и я узнаю голос, который только что сказал про жопу. Это был мой голос. Журналистка Жанна, по прежнему прикрыв глаза, улыбается куда-то в небо, не исключено, что покойному Женьку. Теперь уже крепко ухвативший ее за зад мэр улыбается вполне конкретно, мне. Пух отрешённо помогает звукорежиссеру сесть обратно за пульт. Я пою второй куплет:
Наступит лето
Обойдемся без него
Им истерты, как монеты
Лица все до одного
Наступит осень
Нежеланием больна
Не бросает и не просит
Осень нахуй не нужна
Напой нам песню
Про свою хуйовую
Про свою хуйовую
Про свою хуйовую
Раскрой нам тайну
Про свою хуйовую
Про свою хуйовую
Про свою хуйовую
Зал подпевает, покачивая в такт светящиеся экранчики мобильных телефонов.
А теперь - новости культуры. Сегодня в Москве застрелен директор консерватории.
"Морг-Рекордз" Рыжий всеж-таки превратил в студию. Не знаю, как случилось, но в припадке благородства отдел по работе с молодежью дофинансировал ее, и Рыжий стал там полновластным хозяином. Непохоже, чтобы она приносила ему денег - его интерес к деньгам был исключительно прикладным - но авторитет его среди музыкантов N-ска и окрестностей вознесся до небес. Женек стал гуру, крестным отцом, элитой. Он носил яркие костюмы, курил кальян, и источал флюиды могуществa. У него по прежнему были проблемы с милицией, детали мне неизвестны. В веселом месяце мае его нашли в собственном подъезде, избитого, с проломленой головой. На этот раз он умер в реанимации, не приходя в сознание. Ему было двадцать три года.
Из нас троих на похороны никто не пришел. Я вообще об этом узнал через несколько месяцев после случившегося. У меня тогда уже была другая жизнь, другая красота.
Фермеру с окраины при заходе солнца тяжко
Стараясь не подводить Пуха во второй раз, я, как и обещал, закончил выступление, сообщив зрителям о том, что наркотики - зло. Потом, как можно твёрже ушёл со сцены, но по дороге споткнулся о провода, расцарапал локоть и немного стошнил на ступеньки. По счастью, кроме своих этого никто не видел. Зато трюки с вращением и параллельными реальностями враз прекратились, и я был счастлив вернуться в линейное пространство. Димон сухо попрощался и уехал - ему еще надо было завезти Сашка к нему домой, на другой конец города. Я остался бродить по клубу, перекинулся парой слов с какими-то старыми знакомыми, которых совсем не помнил, прослушал в туалете реплику о том, что концерт был бы еще лучше, если бы не выпустили в конце "этих старых хрычей", которые "залажали отличные песни". Чего-то подобного я ожидал. Домой идти не хотел - раз жена не звонит с извинениями (а она никогда не позвонит с извинениями), раз не беспокоится, где я, то и мне торопиться некуда. Почти десять лет я каждый день приходил вечером домой - а что толку с этого? Я помог техникам смотать провода, потом разнимал драку между осветителем Серегой и московским панком по кличке "Перлич" (Серега дал Перличу в глаз за то, что Перлич "скакал вокруг на одной ноге"). Потом пришел Пух и пригласил всех музыкантов наверх, где был организован "скромный банкет" (в счет антинаркотического мероприятия, надо полагать). Пух был доволен, потому что мэр был доволен, а мэр был доволен, потому, что, коротко и внятно поблагодарив участников и символически выпив, не чокаясь, за светлую память талантливого музыканта и хорошего человека, укатил в ночь, вдохновенно прижимая к себе журналистку Жанну вместе с ее роскошным задом, достававшим мэру едва ли не до плеча. Жопа Жанны меня порядком взволновала. Я был решительно настроен тоже подснять какую-нибудь девицу, которых, казалось, было вокруг достаточно много. Некоторое время я томно ходил по залу. Я - триумфально вернувшийся кумир юности. Я - уставшая поп-звезда, жаждущая любви и уединения. Я - поэт! Меня никто не понимает! Вся эта херня была написана у меня на лице - так мне думалось. На самом же деле я был просто пухлый маленький человечек с отекшими глазами и четкими признаками старения и неудач. Что поделать, я не Джим Моррисон, я - Фрэнк Блэк. К сожалению, не все девушки знают, кто такой Фрэнк Блэк. Да, да, это очень печально. Жестокий мир непонимания. Впрочем, даже если бы девушки и знали, кто такой этот Фрэнк Блэк, мне бы это не помогло, на него я тоже, честно сказать, не тяну. Хрыч. Тот подросток-неформал в сортире был совершенно прав. Мне оставалось только сидеть в компании Пуха, слушать его восторги по поводу нашей "великолепной формы", "потрясающего выступления", и выпивать за мои "творческие успехи" и за грядущее "покорение Америки" мною же. Он будто напрочь позабыл о том, что произошло в зале. Я так и не понял, имел ли ввиду Пух хотя бы половину того, что он говорил, но он весь светился, фонтанировал тостами, и исправно подливал.
Когда банкет формально завершился, я все же ушел не один. Меня, уже снова пошатывающегося, подсняла Татьяна - юрист из молодежного отдела. Татьяне столько же лет, сколько мне, она, кажется, училась в параллельном классе. Но я уже понял, что молодых мне не светит, а Татьяна эта была толстая и симпатичная. К тому же она сразу сказала мне, как хорошо меня понимает, и как все это вокруг пошло и гадко. Мы в это время шли по городу к ней домой. Я люблю свой город, но в тот момент почему-то согласился - да, вокруг все пошло и гадко. Попа у нее была ничего, кстати. Из-за нее-то все и произошло. Едва мы зашли к ней в подъезд, как начали целоваться, и целовались до самого пятого этажа, поднимаясь при этом по лестнице. Я еще никак не мог понять, почему у нее такие тонкие волосы, как у ребеночка, и так же пахнут ирисками. Потом мы зашли к ней в квариру. У Татьяны никого не было - она разведена, сын у бабушки. Все складывается удачно, да? Мы зашли в прихожую, продолжая целоваться, и тут она за чем-то потянулась назад, развернувшись и плотно прижавшись ко мне своей нехилой попой. Видимо, сказалось то, что поп на сегодняшний день было многовато для меня. Едва мой член уперся ей меж ягодиц - еще одетых, заметьте, ягодиц - как я тут же кончил себе в трусы. Сначала было очень хорошо, я зажмурился и замер. Потом липкая струйка потекла по ноге, и я моментально почуствовал, что нахожусь внутри самого отвратительного существа во вселенной, которое никак не могло быть мной.
И тем не менее, это был я.
Я сейчас же отстранился от Татьяны.
-Что случилось, родной?
Иногда и женщины бывают недогадливы. Я не стал объяснять.
-Мне... Мне надо домой..
-Домой? - она в задумчивости остановилась. Я попятился к выходу.
-Домой?! Ах ты тварь! - и она вдруг сильно толкнула меня в грудь. Я завалился назад и ударился головой о подкову на двери. Кажется, в нашем городе принято вешать на дверь подковы. На счастье.
-Тань!
-Что "Тань"?! Тварь! - она ударила меня по скуле ладонью, потом хотела снова толкнуть, но я был проворней, надавил на дверную ручку и оказался на лестнице.
-Тань, извини, но мне правда надо. Я к тебе потом зайду, хочешь?
От такой наглости с моей стороны у Татьяны затряслись щеки. Наверное, она собиралась заплакать. Может и заплакала потом, а может нет, этого я уже не увидел, потому что ушел.
Я долго еще бродил по городу, пока было темно. Ждал, чтобы высохли трусы и брюки. Думал о чем-то, о чем теперь и не вспомню. Разговаривал с каким-то нервным мужиком у автобусной остановки. Считал, сколько в среднем ночью в доме горит окон, в процентном отношении, но никакой закономерности не уловил. А потом я совсем озяб, да и небо посветлело, проехал первый автобус с первыми пассажирами, и я с неохотой засобирался домой. Стараясь подниматься по ступенькам вверх как можно дольше, я прокручивал в голове разные варианты неизбежного разговора с женой, и это заставляло меня идти все медленнее и медленнее, подолгу задерживаться между этажами, заглядывая из окон во двор, пока, наконец, лестница не закончилась. На последнем этаже меня встретил белый лист бумаги на двери нашей квартиры. Толстыми буквами там было написано: "Скорая забирает Дину, я поехала с ней". И, немного ниже: "Ты забыл свой сотовый". Немедленно развернувшись, я поскакал вниз по ступенькам, и дальше - по серым улицам к городской больнице.
Сиэттл, город, построеный отважными мореходами и гордыми лесорубами, теперь - столица кофейных империй и штаб-квартира популярной компьютерной корпорации; одинокий людный Запад с имитацией летающей тарелки, пришпиленой где-то посередине.
 |
|
|
| Ангелы ФСБ |
[Apr. 25th, 2007|12:00 am] |
|
На седой крыше, источеной промоинами дождей, поселились ангелы. Облюбовали они себе это место давно, обжились там прочно, и никуда оттуда не собирались уходить. Поутру ангелы просыпались с первыми лучами солнца, разбуженные пушистым шелестом котов, бредущих со своих ночных забав. Ангелы потягивались, разводили огонь, грели воду. Расчесывали обесцвеченные многолетним солнцем волосы. Варили крупу, завтракали. Дальше разбредались кто куда, и у каждого было свое какое-нибудь дело. Кто-то раскрашивал воду небесной лазурью, кто-то белил и размешивал снег, прежде чем ссыпать его пригоршнями к ногам первых прохожих. Кто-то разравнивал отражения в лужах и трамвайных рельсах, кто-то дорисовывал и стирал на стенах тени людей и предметов. В большом городе у ангелов всегда забот невпроворот. Под вечер, утомленные, собирались они назад, на крышу, не сразу все, но постепенно. Последними слетались те, что нитками растягивают в тумане габаритные огни грузовиков. Разводили огонь, грели воду, умывали глаза. Варили чай, ужинали. Укладывались под пушистый шелест приходящих котов, чтобы в спокойствии смотреть ангельские сны. Но это только так говорится - "ангельские сны". У ангелов головка маленькая, память в ней - крошечная, как у двухмесячного ребенка. В нее разговоров и всего прочего влезает на один день максимум. И когда ангел спит - головка его начинает все, что он видел за день, излучать. Освобождать место под завтрашний день. Вот он-то и думает, глупенький, что это сны - а это не сны никакие. А внизу, под чердаком со старыми калясками и самоварами, под квартирами с тетей Пашей и дядей Славой, тетей Дашей и дядей Севой, и с Маринкой и Лешкой, под подвалом с трубами да картошкой, да Лешкиной сломаной гитарой, под тяжелыми сваями, под подземным ручейком, под бетонным потолком, сидят сто математиков. Сто бородатых, в свитерах, в очках, с папиросами в зубах. Сто математиков, по десять часов в день, по триста дней в год, на тысяче компьютеров, по два процессора в каждом, записывают и расшифровывают ангельские сны. Расшифровывают и записывают. Записывают и расшифровывают. И когда последний сон расшифруют и запишут - то и будут они все про всех знать. Вы спросите - а где же все эти знания они будут хранить? А это уже придумали. Называется GFS - Google File System. |
|
|
| Рязань (начало) |
[Feb. 28th, 2007|06:58 pm] |
Хоба!
Щёлкнув пальцами я превращаюсь в катушку.
По мне идет ток.
Ток - это направленное движение электронов. Куда направляются электроны - это мы знаем. Супчик подогреть, или в лампочку - посветить, где темно. Это всё общая физика изучает. Но если представить, что мы подошли поближе, так, чтоб разглядеть один отдельный электрон, то окажется, что он движется хаотически, он даже сам не знает, куда. А если мы подойдем еще ближе - окажется, что нет никакого электрона, есть просто расплывшееся пятно во времени и в пространстве. Пятна имеют свойство складываться в причудливые, завораживающие картины, но стоит сморгнуть и посмотреть отстраненно, как мы увидим всё ту же лампочку, ну, или суп. Суп иногда бывает очень важен, особенно если ты голоден. Но вот вам и другой пример. У одной девочки был кукольный дом, в котором жили две куклы - кукла-мама и кукла-дочка. Иногда к ним, конечно, заходила в гости разная плюшевая живность, но в основном они жили там вдвоем. По крайней мере, они так думали. Девочка тоже так думала. В потайном уголке домика стоял деревянный сундучок. Девочка думала, что он декоративный и пустой внутри. На самом деле, сундучок открывался, только не сверху, как всякий мог подумать, а снизу. А там внутри, в сундучке, лежал медицинский стеклянный глаз с серо-голубой роговицей, тяжелый холодный шарик, сделаный на заказ. И пока кукла-мама и кукла-дочка читали книжки, варили обед, принимали душ и спали в постельках - глаз неотрывно следил за ними из сундучка. Глаз был без век, и он не мог сомкнуть веки, не мог сморгнуть, не мог отвлечься. Делать он тоже ничего не мог. Это, впрочем, никакого отношения не имеет к той истории, что пойдет дальше. Это - предыстория. Теперь, собственно, история.
Когда мне исполнилось двадцать четыре года, я неожиданно разочаровался, при чем сразу и во многом. Не могу сказать, отчего. До двадцати четырех все было вполне ничего себе. Я был музыкантом и путешественником, поэтом и писателем, ученым и преступником. В двадцать четыре я вдруг стал никем. Я стал пустой лодкой, уткнувшейся в мазкий болотистый берег - хоба! я-то думал мы плывем на Северный Полюс, а мы - всего лишь до ближайшей излучины, коньячку выпить, приколоться. Какое-то время я еще продолжал жить, как ни в чем не бывало, просто по инерции. Когда инерция исчезла, первое, что я сделал - прекратил делать вид, что занимаюсь наукой, и уволился. Наука от этого нисколько не потеряла, а только выиграла, поверьте. Потом я купил себе на ВДНХ непромокаемую куртку зеленой кислотной расцветки. Если бы я просто не понимал, чего мир хочет от меня, это было бы еще пол-беды. Беда целая в том, что я не мог ответить даже, чего я сам хочу от мира. Нет, если бы кто-нибудь спросил -Чего тебе надо? - я бы знал, что ответить. Я бы ответил что-то вроде "Много денег, и чтоб не работать!". Но если бы, например, спросили, на что мне деньги, к тому же много - вот тут я уже не знал бы, что и сказать. Честное слово. Даже как-то не по себе становилось от таких мыслей. Единственной практичной операцией, которую я тогда провернул, была взятка коменданту общежития, чтоб от меня отстали до следующего набора. Теперь месяцев на шесть вперед у меня была крыша над головой. Можно было расслабиться. Кроме этого, я больше не сделал ничего. Попытался разобраться с окружавшими меня тогда несколькими людьми - совершенно безуспешно, а главное - безо всякого интереса. Кажется, мы просто махнули друг на друга рукой. А так - я просто слонялся по улицам, засунув руки в карманы кислотной куртки, и пялился на витрины, пока не продрогну, а после шел греться в метро, или пить чай в своей комнатушке. Я посетил все бесплатные музеи, которые нашел. Все крупные универмаги и торговые центры. Пару раз заходил и в библиотеки, но обилие книг подействовало на меня угнетающе. Еще один раз меня занесло в пригород, на выставку кошек. Бесплатную, разумеется. Каких там только кошек не было. Была там круглая кошка без хвоста и без ушей, кошка-карандаш, кошка-справочник. Хозяева кошек любезно напоили меня горячим кофе и даже проводили до платформы. Однако на следующей платформе меня ссадили контролеры - билета у меня не оказалось. В моем положении приходилось быть бережливым.
Я торопливо прогуливался от платформы к вещевому рынку и обратно, пытаясь согреться, и зеленая куртка прецессировала вдоль ржаво-красного забора, как риска уровня в катушечном магнитофоне, рассеивая драгоценные сгустки моего тепла в стеклянных подмосковных сумерках. Проезжали мимо грузовые машины - время рынка шло к закрытию. Я нарезал петли в ожидании следующей электрички - чтобы ездить на метро без денег, нужна была дерзость, а чтобы ездить без денег на электричке - всего лишь терпение. Во время очередной такой петли я и заметил трак. Вернее сказать, это он заметил меня, и громко посигналил. Я отпрыгнул на обчину, но фура уже остановилась. Синяя кабина, наклонена вперед так, что кажется, будто вот-вот отвалится. Фура как фура, МАЗ или КАМАЗ, я в них не разбираюсь. Потом оказалось, что "Вольво". Ну, пускай "Вольво", мне дела нет. Мужик с архангельским говором, борода лопатой, густые брови, лоб козырьком надвинут на светлое ямистое лицо. С чего я взял, что говор архангельский? А хрен знает. Сам-то я, как в Архангельске, так и в области не был ни разу. Почему-то в голове так сложилось. Был, наверное, какой-то стереотип. Фура как фура, но мужик вдруг назвал его заморским словом "трак". Так он у меня в памяти траком и отпечатался. Не вспомню сейчас уже, как очутился внутри. Слово за слово, как говорится, конфетки-бараночки, и вот я сижу рядом с дядей Мишей, нависая над дорогой, в траке с пробегом в один миллион километров, а его стонущие колеса мчат меня бог весть куда. Кажется, я просто спросил его, куда он едет. Кажется, я после наврал ему, что там у меня родственники. Родители отца, если быть точным. Это всё несущественно. Проще предположить, что он знал, что мне некуда идти, а ему действительно позарез нужен был попутчик. Такое случается, и куда чаще, чем вы думаете.
Как я заметил, людям вообще привычно и даже мило гоняться за фантомами. Бывает так, человеку кажется, что все его проблемы от того, что он, допустим, вегетарианец, или, к примеру, еврей. А на самом деле - все от того, что у него слишком маленький хуй. Или наоборот - человек всю жизнь страдает от того, что у него маленький хуй, а дело оказывается вовсе в другом - ноги потеют, или запах изо рта. Что же до меня, то у меня всех этих проблем предостаточно, и маленький хуй - только одна из многих. Не самая значительная, между прочим, отнюдь. И вообще, есть у меня такая жлобская черта - навязывать себя людям в качестве непрошенного компаньона. Помню, как на платформе "Подлипки-дачные" пристал я к одному бомжу, не в добрый час сболтнувшему, что сидел в тюрьме в Братиславе. Меня тогда словно багром ударили. Сразу прилепился к нему, как сплюнутая на пол жвачка - расскажи да расскажи, про Братиславскую кичу. Он сразу мне решительно так заявил: "Мне надо отжать лимон!" И на кусты под платформой показал. Это он имел ввиду, что ему будто в туалет надо, помочиться. Но я-то понял, что он просто хочет улизнуть. Нет, от меня так просто не отделаешься. Я же сказал, что жлоб. Тогда он предложил компромисс - я с ним выпью, он мне за это расскажет. И бутылка у него была, но вот какое дело - не оказалось стаканов. Я бы выпил, но как-то неприятно пить из горла с бомжом, хоть он и сидел в Братиславе. Я ему что-то сказал, вроде "мама заругает", отбоярился. Ну, не скажешь же человеку, что брезгуешь с ним из одного горла водку сосать. Он же обидится. Не смог, короче, пойти на компромисс. Не выяснил ничего и про Братиславу. Но это - частный случай. Таких у каждого наберется не один десяток. Просто не все готовы в этом признаться, а я вот - готов.
Мы прилично отъехали от Москвы, не сказав друг другу ни слова. Разве что дядя Миша предложил закурить, а я вежливо отказался. Затем я задумчиво смотрел в окно. Я вообще не привык наблюдать за страной из окна машины. В стране с таким мощным железнодорожным наследием вообще глупо самому влезать за баранку и пялиться прямо перед собой. Куда лучше прилечь на верхней полке с книжечкой, и пусть за окном пролетают себе города, села и веси. Уже сонными глазами углядеть за окном ольху и орешник, а открыв их снова поутру, неожиданно уколоться взглядом о терпкий можжевельник, проникающий сквозь мшистые валуны. Наблюдать, как светло-серые хрущевки ребристого силикатного кирпича, крытые битумом, сменяют к вечеру крытые шифером, небесно-розовые или осенне-желтые обштукатуреные двухэтажки, а после, утром - осевшие деревянные одноэтажки из некрашеного почерневшего дерева, крытые щепой. Асфальт и бетон сменяются лугами, луга - болотами, болота - тундрой. На месте равнин вспучиваются невиданые ранее удивительные структуры, а вялые и плоские, как ртуть, речки превращаются в изрыгающе пену тугие белые жгуты. Наконец, иномарки становятся просевшими по брюхо в пыли Жигулями, а те, в свою очередь - моторками, челноками, долбленками. Как я уже сказал, когда-то я был путешественником. Как я уже сказал, теперь я был никто.
-Дядь Миш!
-Чего, Максимко?
-Ты ведь всегда шофером был?
-Не. Я в музыкальной школе работал.
-Ого!
-Да, по классу баяна. Шофером я тоже был, я в автобате служил.
-А че теперь, опять шофером?
-Да, свояк устроил. В школе не платят нихера, а кому он нахер этот баян ебаный сдался? На свадьбах подрабатывал, там нормально выходило. А потом свояк говорит -Хуле ты, Мишан, боевой шофер, на свадьбах играешь? И пристроил вот.
-Боевой шофер? Это че так?
-Да ну его. Ну было дело, в Афгане немного ездил. Так. Недолго. Боёв не видел, никаких этих... духманов... Господь сберег. Но считается, что в боевых действиях был, да. В документах записано.
-Да уж.
Мы опять немного помолчали.
-А я, дядь Миш, кем только не был!
-Да ну?
-Кем только не был, да никем не стал.
-Ну эт-ты загнул хуйню, парнёк. Был, да не стал. Не был, значит, раз не стал, - сурово заключил дядя Миша, - А это - херово.
-Херово, - согласился я.
Где-то, в какой-то, несомненно, полезной книге, я читал, что дальнобойщиков надо развлекать занимательными историями. Но, убей Бог, не мог ни вспомнить ни выдумать ни одной. А ведь когда-то я был писателем. Ещё в пионерлагере я любил сочинять совершенно немыслимые, невероятные, оглушающие своей жуткой нелепостью истории, про Филиппа-и-Герберта, про Катапульту, про Красный Туман, про... Хрен знает, там столько было разнообразного, поистине монументального вранья. Странное дело, истории эти увлекали не только меня, но и слушателей. Слушателей даже больше, чем меня. Сочинялись они, ясное дело, слёту, по ночам, и чего в них только не оказывалось. Надо ли говорить, что в пионерлагере, после повара и горниста, я был самый уважаемый человек. Превзойти повара с горнистом было невозможно принципиально. Повара звали Саша, и он был настоящий десантник. Он знал слова "брюс ли" и "кунфу", но это ерунда. У него был пресс из шести ровных кубиков, и - самое главное - нунчаки! Для наших глухих краёв кунг-фу плюс нунчаки - это было даже слишком сильно, а если человек еще и умел эти нунчаки вертеть, как Брюс Ли... С поваром Сашей тягаться было бессмысленно. Горнист - это немного другая история, когда-нибудь потом я может расскажу и её, а сейчас - сейчас это совсем неважно. Так вот. Никаких увлекательных историй рассказать я уже не мог. А между тем, рядом со мной сидел совершенно бескорыстно везущий меня куда-то на траке человек, Миша, боевой шофер и профессиональный баянист - человек, во всех отношениях интересный - и мне совершенно нечем было отплатить ему за услугу. Я почувствал себя неблагодарным мерзавцем. Интересно, какие истории любят шоферы? Ну, чисто гипотетически? Порнографические, про женщин? Не знаю, смогу ли я выдать на-гора порнографический экспромт, достойный шофера, когда в моей жизни порнография не присутствовала практически совсем. А потом - вы видели, какие у порноактеров эти?.. А у меня?.. Нет, у меня даже на эротику ничего не набиралось. Может тогда - приключения? Погони, драки... Спрятанные сокровища... Погони у меня случались. Как-то мы с другом - ныне, кстати, солидным директором неплохо известной фирмы - обчистили анонимный огород. Украли, причём, пачку махорки (от тли на яблонях, наверное) и пачку сигарет "Пегас" - да и то потом выбросили. Мужик с огорода по соседству - небольшой старичок, возможно ветеран - нас засёк, и, по-военному перемахнув через изгородь, старательно гнал до самого конца кооператива, где мы, побросав добычу, унизительно растворились в лесах. Итак - преступление и погоня, конечно, налицо, но рассказывать об этом боевому шоферу трака невероятно стыдно. Про драки рассказать тоже нечего. Все мои драки развивались до сих пор по одному и тому же сценарию - я получал прямой удар в нос, после был вален на землю и тщательно бит ногами. Сценарий этот надоел мне чрезвычайно. Все, чему я научился в этих драках - уже лежа на земле закрывать голову. К голове ведь приходилось относиться с почтением - она мой единственный источник дохода. Нет, нет, все это решительно не подходило для того, чтоб рассказать человеку за рулем. Это было не столько противно, сколько невообразимо скучно. Еще мне только не хватало того, чтоб дядя Миша заскучал.
-Максимко!
-А!-вскрикнул я, напугано.
-Ты чо напыжился, как пробздеть собираешься? Хочешь бздеть - окно сперва открой!
Я улыбнулся.
-Да ты расслабься, парень! Сейчас перекусить тормознем.
И он действительно тормознул у какого-то вагончика, с оранжевой вывеской "Кафе-бар "Цунами". Там мы подобрали Настю.
Один мой знакомый как-то собрался писать статью для газеты, под заголовком "О чём мечталось". Но вдруг увидел, как сквозь щель запертой двери в его квартиру просунулась рука с ключом, вставила, изогнувшись, ключ в скважину, и уверенно начала его поворачивать. Тогда он поспешно старое название статьи стёр, и написал новое - "О чём и не мечталось." Отчего-то я сразу вспомнил этот случай, когда, выйдя из туалета, увидел за столиком рядом с дядей Мишей девицу в шерстяной оранжевой шапке. Они что-то заинтересовано обсуждали, и последнее слово, которое донеслось и до меня, было слово "миньет".
-Один? - деловито спросила девица.
-Один, - кивнул дядя Миша.
Девица внимательно оглядела его, как будто хотела проникнуть ему под одежду, а может вообще внутрь. Нехороший у нее взгляд был. Скребущий, как проволочное жало. Тут и я подошел.
-А этот? - ткнула она в меня большим пальцем, при этом не отрывая глаз от клечатой рубашки дяди Миши.
-Этому и сделаешь.
-Непоняла. Он, что ли, водила?
-Твое какое дело, кто водила?
-Никакое, шеф, - она повернулясь ко мне. Теперь её взгляд пронзил мою ширинку и плоть за ней, и уперся в предстательную железу. Я почуствовал царапанье надтреснутой скорлупы на своих гениталиях, на всякий случай проверил молнию и два раза сморгнул, чтобы сосредоточиться.
-Договорились. Я - Настя.
-Я - Миша - сказал дядя Миша.
-А ты? - спросила Настя.
-А твое какое дело? - огрызнулся я.
-Никакое, - равнодушно пожала плечами Настя, - Ну, где этот ваш... трак?
Пока мы шли к машине, я пытался понять, что же сейчас произошло. Крутил всё в голове и так и эдак, осматривал ситуацию с разных сторон. Пытался вынести некоторую оценку. Если я правильно разобрался - дядя Миша согласился подвезти эту настю за миньет. Причём миньет она будет делать мне. Ага. Наверное это и есть пресловутая порнографическая история. Разумеется, в реальном времени. А водила, тогда, получается, или эстет, или просто брезглив. Вопрос не в этом. Вопрос в том, как мне отнестись к сложившейся перспективе. Морально-этическая сторона меня беспокоила мало. А серьезно меня беспокоило то, что мне нельзя делать миньет - мне от него всегда щекотно в животе. Наверное мне стоило Настю об этом предупредить, но я не знал, с какой стороны начать об этом разговор. Тема-то деликатная. Она же или молча курила, или дремала, надвинув шапку на глаза, как бессловесная химера, вроде той, что сидела у моего деда на подоконнике, сдабривая полумрак вопрошающим взглядом еретика. Мы с дядей Мишей тихо беседовали.
-Вот как получилось, просто даже обидно, что в меня ни разу никто не влюбился!
-Никто не влюбился?
-Да. Ну, то есть были эти... как сейчас говорят... отношения.
-Отношения?
-Да. Ну, как - ебались вместе, в магазин ходили, телек смотрели, в кино иногда...
-В кино?
-Да, в кино ходили. Я вообще кино люблю.
-Кино любишь?
-Ну да, кино я люблю. "Крепкий Орешек" вот, люблю. Хорошее кино.
-Хорошее?
-Да, неплохое. Мне нравится. Ну так я не про кино.
-Не про кино?
-Я про то, что так получилось, что ни разу никто в меня не влюбился. Вот бывало читаешь книгу...
-Книгу?
-Книгу, да, или фильм смотришь. И там девчонка какая-нибудь влюбляется. Понимаешь?
-Влюбляется?
-Ага! В какого-нибудь подлеца или мерзавца. Или наоборот - в какого-нибудь хорошего человека, доброго, работящего. В красивого. Но это тоже не всегда. Бывает, что и в некрасивого. И в бедного бывает, и в богатого.
-В богатого?
-И так, и эдак бывает. Не в том суть. А в том, что вот она влюбляется в него, и краснеет, и дышит так взволновано, и думает про него, и ходит, ходит, а потом...
-А потом?
-Потом там разное бывает. Иногда хорошее, иногда - не очень. Иногда совсем дрянь выходит. Но это в кино. А в жизни мне вот совершенно так не повезло. Ну бывает, там, девку встретил, дарил цветы, духи, еще там что... Ну, отдалась она. Но как-то это без интереса у нее происходит. Вот, будто отрывает она утром листок календарный, или зачеркивает квадратик, и говорит так себе, вздохнув: "Ну что ж. Сегодня надо будет отдаться" И помечает себе в блокнотике: "21:00 - отдаться". Это же нонсенс какой-то! Вот я думаю, бывает такое, чтоб не так, а иначе? Чтоб она ходила вокруг тебя и смотрела украдкой, и заплаканые глазищи прятала, и вздыхала на звук шагов твоих? Нет, ведь, не бывает. Нихера не бывает! Может с кем-то другим? А почему не со мной? Ну может я внешностью не вышел. Так и в кино разные бывают. Да и девки разные бывают. Ну хоть бы страшненькая какая, кривоногая или толстая. Нет. Никакие. Но с другими-то бывает. Наверняка бывает. Иначе - откуда эти все истории, в кино? У человекa нет возможности, чтоб придумать такое, чего совсем не бывает. Если в кино показывают - значит бывает. В том или ином виде. Вот я и жду все - может когда-нибудь и со мной так получится?
-Иисусу тоже нелегко пришлось.
-Чего?
-Иисусу, говорю. Сыну Божьему. Ему тоже нелегко пришлось.
-А-а. Да, да, ему совсем несладко пришлось.
-Не то слово. Вот смотри - рука, видишь?
-Вижу.
-Вот прямо сюда - гвоздём! Сечёшь?
-Секу.
-Тут она такая мягкая, незащищенная. Как животик младенца. Своя рука, не чужая, так?
-Так.
-А теперь зажмурься, и представь - в нее прямо р-раз, и гвоздем! Представил?
-Представил.
-А теперь в другую - представь - р-раз, и другим гвоздем!
-Ай!
-То-то! В другой раз думай!
-Да я-то и так все время думаю.
-И о чем ты это думаешь все время?
-Да о разном. Так бывает - задумаешься, и думаешь, думаешь. А потом кто-нибудь спросит так, резко, невзначай: "Ты это, о чем сейчас думаешь?" И вот ты как будто проснулся, и никак вспомнить не можешь, о чем же думал. А времени-то прилично уже прошло. Ну, с того момента, как задумался.
-Так бывает. Это называется "жрать дорогу".
-Че за херня? Первый раз слышу такое. Сам придумал?
-Не. У писателя одного прочитал.
-Читать надо меньше всякой херни!
-Эт'верно. А с другой стороны - кроме херни-то читать и совсем нечего!
-Эт'тоже верно.
-А вот скажи. Ты говоришь - нельзя придумать то, чего не бывает.
-Ну?
-А как же тогда писатели? Фантастика, детективы, вся эта хуета?
-Ну - и писатели так же. Писатель, он же человек - он только может по человечески думать. Вот он и думает, как человек, и придумывает себе. Он конечно старается сделать так, чтоб как будто не было получилось, но ведь себя не обманешь?
-Значит, все что выдумали - все так и есть?
-Значит, так и есть.
-А вот, к примеру, я кино видел, как человек в собаку превращается - это значит тоже бывает?
-А почему нет. Я вот не видел, чтоб человек в собаку превратился. Но наука этого не отрицает. Это с одной стороны. А с другой стороны - значит видел автор что-то такое. Может не человек в собаку обернулся, а, например, кошка. А писатель додумал, и получилось - человек.
-Интересно.
-Че ж тут интересного? Видишь, какая получается картина - не можешь ты писать о том, чего не было. Вот захочу я, например, книгу написать. Бестселлер...
-Без чего?
-Бестселлер - это такая книга, которую все покупают. Модная.
-А. Там про любовь тогда должно быть.
-Точняк! Про любовь. А какая любовь, если я ее никогда не видел, только по телевизору?!
-Ну, значит, не написать тебе этот... бестреллер.
-Вот именно.
-Не будешь, значит, писателем.
-Не буду.
-Не будешь, и хорошо. Нам что - писателей не хватает?
-Может и хватает. А кого не хватает?
-Честных людей - известно кого. Кругом одно ворьё да пидорьё.
-Честных людей... Бывают честные писатели...
-Вруны они все. Даже те, которые честные. Хоть ты и говоришь - ничего они выдумать не могут, так тем хуже для них. Мы-то им платим, чтоб выдумывали! Нахера здесь правда - со своей не знаешь, что делать, а тебе ещё ушат чужой на голову выльют, и денег возьмут.
-Так это же не совсем правда, а переработанная!
-Говно - это переработаная еда.
-Оспорить сложно.
-Ну так и не спорь.
Настя выдула ртом широкий пузырь слюны, лопнула его и облизнулась, открыв глаза.
-Чо, командиры, какая станция? - голос ее со сна был сиплый и уютный. Такой шепелявый, прищёкивающий: "Щ-ще, команз-зиры..." Люблю такой голос, сопровождаемый тонкой прядью прямых волос, небрежно наискосок лица, и горько-кислым запахом изо рта.
-Станция "Сортировочная". В сортир идём, - и трак затормозил у обочины.
-В сортир - это вовремя.
-А у меня - всё вовремя, - и мы по очереди вылезли из кабины в мокропрелый зев осенней ночи.
Сейчас я расскажу одну страшную подробность, которую я раньше не выдавал никому. Мой отец, старший инженер, кандидат наук, умер от инсульта в тридцать пять лет. Инсульт застал его в сортире НИИ, где он справлял большую нужду. От перенапряжения ли, или от нелегкой жизни, но в промежуточный момент его мозг не выдержал. На черно-белом кафельном полу отца нашли сослуживцы, мертвого, с закатившимися глазами и засохшей какашкой, наполовину торчащей из жопы. Согласитесь, представив себе такую смерть один раз, от нее уже трудно избавиться. Оттого надо мной постоянно довлеет кошмар оказаться в схожем положении. Если бы у меня были деньги, я бы обязательно нанял человека, что неотлучно ходил бы со мной в сортир, чтобы, в случае инсульта, если и не вызвать скорую, то хотя бы озаботится тем, чтоб никто не нашел меня в этом отвратительном состоянии. Денег у меня, впрочем, как не было, так и не было, зато, посредством внутреннего внушения, я нажил себе хронический запор. Это и сыграло важную и убедительную роль в последовавшие десять минут. А случилось в те десять минут вот что. Я просидел в кустах положеное время, терпеливо вспоминая инсульт и опасливо тужась. Наконец мне это надоело. Безо всякого чувства облегчения я подтянул джинсы и, портоптавшись сквозь голые колючие заросли, вновь оказался у дороги. Трак стоял все там же, с потушеными огнями. У двери, присев на ступеньку, кто-то разжигал сигарету. Подойдя поближе, я распознал Настю. Хотел молча подтянуться до двери и залезть обратно в кабину, но Настя вдруг оттолкнула меня. Руки у нее были сильные. Кажется, она была выше меня ростом.
-Не лезь туда, - сказала она сквозь зубы, удерживая сигарету. Спичка в ее руке задрожала и потухла.
-А че так?
-Не лезь. Там мертвый.
-Кто мертвый? Ты че несешь?
-Водила мертвый там.
-Какой водила? Дядя Миша?
-Хуй знает, какой он там дядя. Водила, который трак вёл. Он меня знасиловать хотел.
-Дядя Миша? Тебя? Изнасиловать?
-Ага, схватил и давай штаны спускать. Сука ебаный, - она, наконец, зажгла сигарету.
-Че за херня! - взвился я - Какой изнасиловать? Ты че вообще?
-Ты не ори, чо орешь, мудак? В ментуру захотел?
-В ментуру? При чем тут ментура?
-Ты ушами слушай, а не жопой! Он меня, значит, знасиловать думал, а я ему отверткой в глаз. Он помер.
-Какое изнасиловать, какой отверткой? Иди на хуй. Дай мне в кабину залезть!
-Да лезь, лезь, кто тебе мешает. Наследишь там - тебя сразу и примут.
-Ебанись! - я полез в кабину.
Дядя Миша лежал на спине, занимая все три передних сидения. Из глаза его действительно торчала какая-то палка. Судя по запаху, в кабине была кровь. Я торопливо слез вниз.
-Ну че? Убедился?
-Хуй знает. Он там лежит, да. В голове торчит что-то. Там же темно, не видно ничего. Вдруг он живой? В скорую надо!
-Ты охуел совсем прямо, да? Какую скорую? В ментовку захотел? Мне-то без разницы, я сбегу, вот только покурю, а тебя сразу виноватым сделают.
-Так может он живой еще?
-А хули разница? Оклемается - нас не вспомнит, сдохнет - туда и дорога, нечего меня насиловать было.
-Какое насиловать, ты?! Он же тебя за миньет подвез!- сорвалось у меня. Настин голос звучал спокойно и безразлично.
-Он за миньет тебе меня подвёз. Хули сам доебался?
-А он доебался? - строго спросил я.
-А ты что докажешь?
-А ты?
-А я ничего не буду доказывать. Докурю, и пойду отсюда. Я, может, уже приехала. А миньет себе сам делай, а мне противно, - она резко отодвинулась от трака и зашагала вглубь поля, прочь от дороги.
-Погоди! - крикнул я.
-Ну? Че тебе?
-Почему противно?
-По кочану.
-Нет, ты просто скажи - тебе именно мне противно, или просто в рот брать противно?
-А тебе зачем?- Настя на мгновение замерла. В темноте было не разглядеть, но мне показалось, что она заинтересовалась.
-Так понимаешь, вот мы как раз пока ехали... Мы как раз про это с дядей Мишей говорили...
-Про что про это?
-Ну, вот я, например, если писателем стать хочу, то мне надо...
-Чем, чем ты хочешь?
-Писателем. А чё?
-Слушай, пойдем-ка отсюда лучше поскорее. Давай ты мне по дороге про писателей расскажешь.
-А ты куда идешь?
-Да тут недалеко, есть одно место.
-А ты тут все места знаешь, что ли?
-Ага. Я сюда давно собиралась. Вот, собралась.
-А ты мне расскажешь, почему тебе противно?
-Ты мне сначала расскажи, зачем тебе.
-Так я же говорю, вот если я захочу писателем быть...
-Во-во, давай ты мне свою хуйню про писателей по пути расскажешь?
Мы шли по сжатому черному полю, спотыкаясь то и дело о смерзшиеся ломти грязи и сплетения какой-то гнилой ботвы, и я пытался сформулировать для себя мотивацию к происходящему, но по всему выходил какой-то отравленый розовым фатализм, типа "Бог дал, Бог взял". Это все от недостатка жизненного опыта. Вот если бы мама отпустила меня тогда в боксерскую секцию! Но нет - она боялась, что мне сломают нос. А что вышло? Вышло, что нос мне все равно сломали, а жизненного опыта я так и не приобрел. Приобрел ли я его сейчас? Наверное да, я ведь видел настоящий труп, а теперь иду по полю с настоящей убийцей. Хотя, если посмотреть чуть повыше - фуфло это все. И труп может быть ненастоящий, и убийца - плюшевый или картонный. А что настоящее? Да вот же - поле это. Поле, и гнилая ботва. Только где ж тут правильный жизненый опыт? Нет его! |
|
|
| Рязань (конец) |
[Feb. 28th, 2007|06:56 pm] |
Поле закончилось грунтовкой, проходившей по краю какого-то городка или поселка. Вблизи стояли частные избы, но подалее, как угольки, рассыпались внизу неба оранжевые окна пятиэтажек. По дороге я пытался было раскрутить Настю на разговор о сексе и писателях, но как-то неудачно. Ее первоначальный интерес быстро спрятался, и я, в конце-концов смущенный тишиной, замолчал тоже. Часов у меня не было, но время вроде бы шло к рассвету. Изначально серые избы наливались голубым и темно-зеленым. Левее, где дома вдруг обрывались, беснула речка.
-Значит вот что, - серьезно вдруг сказала Настя - Всю твою хуйню про писателей - в жопу засунуть. Видишь вон тот дом? Мы сейчас туда идем. Ты помолчи пока.
Я послушно кивнул. Настя зевнула. Я зевнул вслед за ней. Вообще я устал, и давно уже хотел спать. Мы подошли к дому, точнее к забору. У забора Настя остановилась, и синхронно дверь дома открылась нам навстречу. На крыльцо вышел широкоплечий мужчина в кепке. В каждой руке он держал по топору.
-Эй! Кепка! - крикнула Настя через забор. Мужик резко поднял голову.
-Настён, ты что ли? - он потянулся и пошел окрывать калитку.
-Приветик. С тобой кто?
-Да чушкан какой-то. Подобрался на попутке.
-Я не чушкан! - возмутился я, - И я не подобрался!
-Ладно, не газуй, заходи. Кепка, - мужик протянул мне правую руку, для чего переложил топор в левую. Таким образом в левой руке у него оказалось сразу два топора.
-Писатель,- ляпнул я первое пришедшее на язык слово и пожал предложеную руку. Рука была широкая. И твердая.
-Ничо так погоняло, - одобрительно кивнул Кепка. У Кепки была круглая коротко стриженая голова, круглые оттопыреные уши, улыбчивое, как блин, детское лицо, и теплые коричневые, почти черные, глаза мягкой игрушки.
-Ну чо, - он развернулся к нам спиной и зашагал обратно к дому - Ты вовремя.
-Я знаю. Топор давай.
-А деньги?
-Денег нет.
-Пиздой отдашь.
-Забились.
-На, не урони - только заточил, - Кепка протянул Насте топор.
Вдвоём они подошли к длинному сарайчику, вросшему в грядки позади дома. Из сарайчика доносилась какая-то возня. Кепка одел рукавицу, снял засов и слегка приоткрыл дверь. В сарае что-то копошилось. Что-то мохнатое и с глазами. Собаки! В сарае сидели собаки. Как мне показалось - много собак. Кепка пригнулся, погремел чем-то внутри и вытащил на свет ослабшую серую псину. Держал он ее за веревку обмотаную вокруг шеи. Псина недоумевающе болталась над землей.
-Для разминки, - удовлетворенно сказал он, прикрывая дверь ногой. Сосредоточено вздохнув, он вдруг что есть силы хлопнул псиной о рыжий бревенчатый настил, положеный вдоль сарая, и одним сверкающим движением тут же всадил в нее топор, по прежнему зажатый в левой руке. Собака издала какой-то рычащий стон и отновременно всхлип, и развалилась надвое. По настилу что-то полилось. Кепка отложил топор и двумя руками поднял собаку - по пол-собаки в каждой руке. Из собаки что-то выпадало и текло. Я честно старался смореть в сторону - по правде сказать, я был чудовищно изумлен. Я был уверен, что вот-вот меня начнет тошнить. Кепка же снова удовлетворенно хмыкнул и с гордостью посмотрел на нас.
-Видала!
-Ну, видала, как не видеть. Ты ж у нас, Кепочка, профессионал, - Настя смотрела на него прищурившись, и в глазах у нее действительно было уважение. Было там и что-то еще.
-Давай теперь я, - она пару раз качнула топором в воздухе.
Кепка сходил в сарай и принес еще одну собаку. Это был совсем небольшой черный пёсик - острые ушки и хвост колечком. Настя, засопев, натянула рукавицу и приняла пёсика из рук Кепки. Пёс деловито обнюхал воздух вокруг Насти. Страха и удивления в его взгляде не было - было любопытство.
-Смешной кобелёк, - сипло сказала Настя и улыбнулась. Всё это выглядело так ненатурально, что я ждал когда картина перед глазами рассыплется на куски, словно неверно собраный паззл, освободив при этом истинные грани реальности. Но хуй там. Ничего подобного не происходило, все оставалось на своих местах. В течении нескольких секунд, естественно. Потом места немного поменялись. Черный пёсик, не утратив любопытства, шлепнулся о настил, и вслед за ним свистнула рука увенчаная топором. Удар ей не удался - сказалось утомление, наверное. Недоразрубленный зверь заверещал невероято, громкими, почти человеческими рыданиями, одновременно со стуком перекручиваясь по настилу, как изогнутый малярный валик.
-Наська, ёб твою мать, что делаешь?! - Кепка приподнял свой топор.
-Не смей! - злобно вскрикнула Настя, и снова замахнулась, - Я сама, - полушепотом выдохнула она, в то время как топор, пройдя сквозь собачью шею, глухо ткнулся в настил. Судя по наступившей затем тишине, второй удар был произведен удачно. Я все так же смотрел в сторону, стараясь
внушить себе собственную непричастность к происходящему. Получалось плохо.
-Наська! Я ж сто раз тебе и говорил и показывал! Блин. Сосед придет, опять жаловаться будет на шум. Утро же, девка! Спят все!
-Да, что-то я сейчас... Давно не тренировалась...
-Оно и видно. Ладно. Давай я тебе попроще объект принесу. У меня там сидят двое щенят.
-Щенят не надо.
-А мне их все равно девать некуда. Их не хочет никто. Месяц уже сидят.
-Мне не надо.
-А че ж с ними делать?
-А я знаю? Отпусти.
-Да ну, глупость ты говоришь. О! Слушай, Писатель, - Кепка вдруг обратился ко мне, - Хочешь щенков?
-Щенков? Зачем? Мне их держать негде.
-Держать? Не, ты не понял. Хочешь порубить щенков? Вот, как мы сейчас с Наськой. Я тебе бесплатно уступлю, мне все равно их девать некуда.
-Порубить? Это - как вы, топором? Не, я не умею.
-Да я тебе покажу,- Кепка покровительственно, по-отечески, улыбнулся, -Это просто, на самом деле. Большую собаку тяжелее, но большую я тебе и не предлагаю. К тому же денег стоить будет. А щенков я тебе бесплатно дам. Их и рубить легче. И я покажу.
-Я... - промямлил я - Вы знаете... Я не хочу убивать щенков... Мне это... не нравится.
-Ё! - радостно воскликнул Кепка, - Не нравится?! Ты чё, Писатель? Ты баба, что ли? Машка? Машка, да?
Кепка вдруг завёлся. Быстро. Никогда не видел, чтоб так быстро кто-нибудь заводился.
-Кеп, Кеп, ладно тебе, - подпрыгивала у его плеча Настя, но он не слушал, или даже не слышал её. Повернув ко мне своё детское лицо и расправив плечи, он орал, и голос его взвивался и гулко бил кнутом. Сон соседей его, видимо, уже не беспокоил.
-Не нравится?! Ты кто?! Ты мужик?! Ты - мужик! Ты - воин, бля! Воин! Ты чо, ты не воин?! Ты девка? Тебя отъебать, девку?! Ты возьмешь топор! Понял?! Возьмешь! Сейчас! На! И будешь делать! Будешь! Не как баба! Как мужик! Как воин, бля!
Тут мне стало смешно. Какой воин? Собак топором рубить? Это, типа, путь воина? Я так ему и сказал. И получил сразу же в нос. Нос хрустнул. Заливая кровью куртку я начал падать, но он меня за куртку схватил и ударил еще несколько раз. Потом отпустил, и я, наконец, упал. Тогда он начал меня пинать ногами. "Блять", подумал я, "опять, опять, как всегда".
Потом я не очень хорошо помню. Как-то он быстро успокоился, извинился, и они с Настей отвели меня в дом, где Кепка напоил меня молоком и положил на топчан в гостинной.
-Если от молока не тошнит, значит сотрясения нету - успокоил меня он, -Поспи, браток, к вечеру отойдешь. Нос, конечно... Ну так, что ж. У меня тоже сломан.
-У меня он был уже один раз сломан.
-Там более. Да может и обойдется все. Это он сейчас опух просто.
Настя положила мне на лицо мокрые куски марли, и я вырубился. Еще бы - я ведь всю ночь не спал.
Просыпался я три раза. Сначала от собачьего визга на улице. Я привстал на колени и выглянул в окно. За окном какие-то угрюмые мужики в черных кожаных куртках рубили собак. Рубили, судя по всему, неумело, и их это злило. Кепка добродушно хлопал их по плечам, угощал сигаретами и показывал, как правильно ставить руку с топором и замахиваться, чтобы разрубать собаку с одного удара. Мужики насуплено кивали. Потом я проснулся от того, что Кепка сел на топчан возле меня. Я открыл глаза, и он весело подмигнул мне и показал пачку денег.
-Видал?
Я кивнул.
-Идет бизнес, бля! Только так!
-С собаками?
-Ага! Ты, братан, даже не представляешь, сколько иногда можно зашибить. И это только у нас. А если в других городах? А? Филиалы открыть?
-Угу, франчайзинг, - буркнул я, надеясь Кепку уязвить.
-Вот. Точно. Все никак слово вспомнить не мог. Фран-чайзинк. Точно. Ты, братан, не обижайся. На правду не обижаются.
-На какую правду?
-Что баба ты, а не воин.
-А надо быть воином?
-Конечно.
О, это мне знакомо, я знаю эти гнилые разговоры. И про "кто в армии не служил, тот не мужик" и про "есть такая профессия". Сейчас, думаю, начнется ебля в мозг воинским уставом.
-Ты вот как думаешь, зачем? Ты думаешь, я тебя сейчас буду лечить за Родину, за воинский долг, так?
-Ну, так, - я оказался сбит с толку, и не в первый раз, - А что, нет?
-Нет, братан, тут все сложнее. Воином надо быть вовсе и не для того, чтобы защитить, например, государство. Даже и не дом свой, и не бабу свою с ребятишками, если есть. Видал этих, что собак приходили рубить, за деньги? Воином надо быть, чтобы защитить себя - и вот от этого.
-От желания рубить собак за деньги?
-От желания рубить собак за деньги.
-То есть. Чтобы защитить себя от желания рубить собак за деньги, я должен приходить к тебе, и рубить собак за деньги? Я всё понял?
-Нихуя ты не понял. Спи давай. - Кепка поднялся и скрылся за дверью, в своей комнате.
В третий раз я проснулся, услышав громко спорившие голоса за стеной.
-Ты сказал - пиздой. Рот - не пизда.
-Я имел ввиду - ебаться.
-В пизду.
-Я хочу - в рот.
-А я не хочу. Противно.
-Погоди, не понял. Тебе что противно - я, или просто хуй в рот брать?
-Тебе зачем?
-Ну... Интересно...
-Интересно, когда в бане тесно.
-Короче, Наська. Или - в рот, или хуй я тебя еще раз без денег пущу.
Последовала долгая пауза.
-Хорошо. Где там он у тебя. Доставай.
Дальше послышалась возня и сопениие. И вдруг:
-Э! Э, Кепа, да ты охуел?!
-А че, че такое?
-Да у тебя тут... вша! Лобковая. Бля, много...
-Ё! Чо правда? Мандавошки?! Откуда!? То-то, бля, чешется...
-Не, на вшей я не забивалась...
-Бля, че ж делать с ними, а?
-Брить.
-Брить?! Блядский рот, какое брить, я не девка!
-Тогда не знаю. Соляркой еще вроде можно.
-Соляркой? А чо, помогает?
-Не знаю. Говорят помогает. У меня не было, я с кем попало не ебусь.
-Заткнись. Я тоже.
-Мандавошкам это скажи.
-Ладно тебе. Слушай, Насть, сходи к соседу, у него трактор, у него соляра есть. Принеси... Сколько там надо? Вон, в пузырек налей, хватит.
Не глядя на меня, Настя прошла к двери, одела куртку и вышла на улицу. Не было ее минут пятнадцать. Все это время я пытался решить, вставать мне или попробовать спать дальше. В результате я встал, накинул куртку и вышел на крыльцо. Подышать свежим воздухом, и, главное, помочиться. На улице уже снова было темно. Хоть мочился я недолго, но успел замерзнуть. Когда я застегивал ширинку, собираясь зайти внутрь, рядом из темноты бесшумно выструилась Настя. В руках у нее было жестяное ведро.
-Ой, - вздрогнул я от неожиданности.
-Спокойно, Писатель, - она поставила ведро, достала из кармана склянку и зачерпнула из него. Мы вместе стояли на крыльце. Почему-то мне расхотелось идти внутрь. Она тоже почему-то внутрь не шла. Молча стояла и смотрела на меня. Потом, вздохнув, произнесла почти шепотом:
-Мотай отсюда, Писатель. Прямо сейчас. В дом не заходи.
-Постой, куда мотай? С такой рожей-то? А менты? А про трак ты забыла?!
-Тихо ты. Ничего я не забыла. Мотай. Не думай про ментов. Здесь будет хуже любых ментов сейчас.
-Да?
-Да, - твердо сказала она. Я решил, что она не шутит.
-Ладно. Хорошо. - я застегнул куртку до самого верха и спустился по ступенькам.
-Погоди-ка, - она вдруг соскользнула с крыльца вслед за мной, встала на одно колено, и поцеловала меня в пах. Я бы мог сказать, что она поцеловала меня в хуй, но это будет неправда. До хуя там были джинсы, а под ними ещё - трусы. Но, если на минуту предположить, что там не было ни того ни другого, то получалось, что она поцеловала меня как раз в хуй.
Я замер. Она поднялась и отряхнула колено. Я молчал.
-Ну что? Теперь сможешь писать о любви, Писатель?
-Не знаю, - честно ответил я. Все это выглядело как-то очень странно.
-Сможешь. Это как конструктор. Можно собрать всё, что угодно. И всегда будет на что-нибудь похоже.
Она развернулась, исчезла, возникла на крыльце, и снова исчезла, и я только увидел как подрагивает захлопнувшаяся за нею дверь.
Еще несколько минут я стою у калитки, размышляя о том, что же делать дальше. Положение у меня - скверное. На дворе ночь. Я явно не местный, и даже не знаю вообще, где нахожусь. Вид у меня - самый подозрительный. Вдобавок милиция наверняка сейчас прочесывает окрестности в поисках как раз таких неместных и подозрительных. Может, имеет смысл вернуться? Но тут мои тихие размышления разрывает страшный крик "Ссуукаа!" и следующий за ним удар. Дверь распахивается и на крыльце оказывается Кепка. Его штаны спущены до колен, из его паха вырывается пламя. Пока Кепка с криком и руганью молотит себя ладонями промеж ног, стараясь потушить огонь, за его спиной в дверях возникает еще одна тень. Звенит жестянка, что-то сплеснулось, и, с негромким хлопком, и крыльцо, и человек на крыльце одновременно вспыхивают ярким протуберанцем. Дальше ждать не имеет смысла, ибо история вполне обходится и без меня. Я, отвернувшись от огня, перемахиваю через забор, и со всех ног припускаю вдоль грунтовки. Я бегу долго очень долго так мне кажется что я бегу бегу очень долго пока не упираюсь в перегородивший грунтовку забор я прыгаю через забор потом еще раз через забор потом еще
Пробравшись дворами до речки, я вижу дядю Мишу. Под фонарем, раздетый по пояс, он, фыркая, моется водой из колодца.
-Ну што, Максимко, - обращается он ко мне, славно вытираясь рубашкой - Хочешь, отвезу тебя обратно? Насовсем?
Я неспеша улыбаюсь в ответ.
Хоба!
Щелкнув пальцами я превращаюсь в ловушку.
В лукошко для грибов, на пути в Рязань. |
|
|
| Ушол на базу |
[Dec. 12th, 2006|10:23 am] |
Был очень занят последние две недели, а дальше буду занят еще больше. Вряд ли буду тут еще что-нибдь писать до февраля. Извините.
Целую,
Отто |
|
|
| Типа стихи. |
[Nov. 3rd, 2006|04:06 pm] |
Дохлые кошки, сцепившись когтями
Смотрят на солнце, вращая локтями
Чей масляно-желтый обглоданый круг
В их мертвых зрачках отражается вдруг
Со шкурок по капле стекают страдания
И город, в его томительном обладании
Законами действия
Законами бездействия
А так же
Законами протоводействия и подавления
Всецело оказывается вовлечён в преломление
Равноденствия |
|
|
| Ghost story |
[Oct. 31st, 2006|11:16 am] |
Вообще-то я собирался написать грустный и правдивый рассказ под названием "Кредитная история". Может быть до этого еще дойдет. Однако приближающийся вторник спутал мои планы. Я тут просмотрел бегло газеты, и, сверившись с календарем, обнаружил, что скоро будет нерусский праздник Halloween, по нашему - канун дня всех святых. Когда-нибудь наш президент запретит его насовсем, а всех, кто намерено имел прямое касательство к бесовщине - расстреляют за бездуховность. Сейчас же до этого еще далеко, и пока администрация ограничилась устными рекомендациями по школам, а спрос на страшные истории всё равно возрос. Поэтому, вместо грустной и правдивой истории, здесь сейчас будет история не менее грустная, и не менее правдивая. Но страшная, и с хорошим концом.
Итак. В одном маленьком, но важном НИИ, притаившемся в симпатичном тихом уголке подле Нового Арбата, служил мэнээсом некто Коля Промашкин. Коля обладал покладистым характером, тихим приятным голосом, высоким ростом и талантом к естественным наукам. Еще он обладал машиной "Москвич", но это к делу отношения не имеет. Имеет же отношение к делу то, что Коля писал диссертацию на одну очень серьёзную тему - на тему обращения матриц особого вида. Для тех, кто не в курсе - обращение матриц это очень важная задача, часто встречающаяся в различных инженерных рассчетах - механических ли, аэродинамических, или электрических - которой посвящено немало научных книг и статей. Проблемой этой занимались с незапамятных времен - по-моему сам сэр Исаак Ньютон приложил к ней свою вездесущую пятерню, что уж говорить об ученых помельче. Со времен Ньютона, однако, матрицы (а матрица, кто не в курсе - это такая большая таблица чисел) сильно возросли. В наши времена встретить матрицу размером миллион на миллион - вполне обыденное и заурядное дело. Но, если матрицу размером два на два, или даже три на три, без труда обратит теоретически подкованный старшеклассник с калькулятором, то для матрицы миллион на миллион нужен не только мощный компьютер - это как раз необязательно - но еще и квалифицированый ученый. Вот таким ученым и был Коля.
Жизнь у Коли до сих пор складывалась неплохо, хоть и были неприятные моменты - например два года службы в армии, где он основательно подзабыл все, что когда-то знал, вплоть до уравнений Максвелла, которые, вообще говоря, забыть у ученых считается очень стыдным и даже опасным. Однако все наладилось, Коля защитил диплом, написал несколько статей в престижные научные журналы, выступал на симпозиумах, и был вполне готов предстать перед диссертационным советом, заседание которого назначили как раз на среду, первого ноября. А вечером, тридцать первого октября, Коля засиделся допоздна в лаборатории, чтобы еще раз проверить все свои выкладки. Не то чтобы он в них сомневался, нет - его работы были прочитаны и одобрены академиками на самом высшем уровне. Просто он, как всегда, хотел еще раз убедиться, что все находится в должном порядке, чтобы назавтра не случилось с ним никакой неожиданности. Коля сидел в кабинете за широким дубовым столом и тихо перебирал свои записи. Стояла ранняя зима, батареи были включены, но в просторных комнатах института всё равно было зябко - сотрудники кутались в растянутые шерстяные кофты и постоянно прихлебывали чай из грязных кружек. За окном в остывшем свете фонаря кружили жирные белые хлопья, на лету истоньшаясь и теряя форму, хлопались об асфальт черной мягкой каплей. Лампы на потолке были потушены из соображений экономии электричества, и Коля зажег уютный настольный светильник с треснутым салатовым абажуром. Света его едва хватало на укрытую выкладками поверхность стола, остальная же часть комнаты замерла погруженной во мрак, и только всевидящий красный глаз детектора сенсорной сигнализации продолжал мерцать из угла, внимательно наблюдая за происходящим.
Сигнализацию в институте поставили недавно, после скандала с выносом внутренностей компьютера из кабинета самого академика Самохвалова. Однажды утром заслуженый и весьма пожилой академик Самохвалов внезапно пришел в свой кабинет и не смог включить находящийся там персональный компьютер. Вызваный срочно по такому поводу, буквально выдернутый из теплой постели аспирант Лошадкин - по совместительству числившийся системным администратором - диагностировал отсутствие у компьютера внутренней компоненты. А именно - в кабинете академика Самохвалова находился совершенно пустой системный блок, который самостоятельно производить вычисления никак не мог. Надо сказать, что институт был хоть и не бедным, но рыночные отношения затронули и его - утрата стоящего на балансе компьютера никак не могла пройти бесследно. Случилось шумное и бескомпромиссное расследование, которое так и не привело к наказанию виновных, ибо единственным найденым виновным, чья вина была совершенно доказана, оказался сам академик Самохвалов. Он, во-первых, утерял ключ от своего кабинета, но никому об этом не сказал, а просто перестал запирать дверь, решив - и не без оснований - что мало кто отважится сунуться в покои самого Самохвалова. А во-вторых - компьютером он, с момента его покупки полтора года назад, воспользовался только один или два раза, он и сам не помнил когда - отец-основатель российской Computer Science школы современным устройствам не доверял, предпочитая по старинке перо и бумагу. Поэтому выяснить, кто же так дерзко спёр самохваловское железо, никому не удалось - подозревали, естественно, студентов, но поди их всех перепроверь. А буквально через неделю кто-то потырил в туалете электросушилку для рук, чем привел завхоза - человека тоже не молодого и помнящего еще то время, когда институт охраняла ВОХР - в иррациональное бешенство. В результате старику Самохвалову сделали новый ключ и новый компьютер, в туалетах превентивно сняли все, что можно было снять (кроме, кажется, писсуаров), а в здании провели сигнализацию - на будущее. Мало ли что - помимо Самохвалова в институте числились еще как минимум три отца-основателя в возрасте за восемьдесят.
Сигнализация доставила молодым ученым массу неудобств. Дело в том, что, в отличии от старших коллег, большинство из них семей не имело, и поэтому предпочитало работать ночью, а днем спать. Потому, что ночью во-первых - тихо, а во вторых - делать всё равно особенно нечего. Яркий солнечный свет днем раздражает. "Пойди, что ли, в лесу погуляй, зануда!" - как бы говорит он. Тусклый и пасмурный - усыпляет. "Ну че ты тут сидишь, не видишь - темно на улице?! Иди поспи, дурашка!". И только ночь ничего не говорит и не делает, ибо темнота - это не наличие чего-то, а наоборот - чего-то отсутствие. В отсутсвии же у некоторых появляется просто дьявольская работоспособность. Молодые сотрудники работали по ночам, спали прямо на рабочем месте, а некоторые - из студентов - умудрялись там же пить алкоголь и приводить женщин. Это, впрочем, было уже лишнее. Сигнализация, как справедливо надеялся завхоз, должна была положить конец и этому беспределу. И действительно, по началу институт ночами пустовал. Однако вскоре, путем экспериментальным, было установлено, что и сенсорная сигнализация несовершенна. Практически в каждой комате было обнаружено по так называемому "слепому пятну" - месту, на движение в котором сенсор не реагировал. Идентифицировав каждое слепое пятно в своей комнате и очертив его мелом, молодые сотрудники перетащили в них свои столы и диваны, и ночная жизнь в институте оживилась. До пьянок с оргиями по прежнему не доходило, так что завхоз мог быть относительно спокоен, однако любители работать по ночам теперь могли делать это практически в свое удовольствие. Практически - потому, что была все-же одна проблема. Туалет. В туалет никак попасть было нельзя до семи утра, когда сигнализация выключалась. Эту проблему каждый худо-бедно решал по своему - универсального же ее решения не существовало.
Коля сидел, в который раз перепроверяя свои формулы, и легкомысленно улыбался. Про каждое уравнение он помнил все - как оно пришло ему в голову, как выводил его, где ошибался, как исправлял ошибки. Некоторые ситуации были забавны. Так например уравнение транспонирования пришло ему в голову, когда бухгалтерша Зина предложила ему взаимный оральный секс. Тогда Коля остолбенел и крепко задумался, а когда опомнился, оказалось, что Зина обиделась и ушла. Некоторые печальны - одно из уравнений он лихо начал выписывать на салфетке во время поминок глупо погибшего школьного друга. Не мог больше слушать, как рыдают мать и сестра покойного, уединился в углу и - раз-раз - неожиданно доказал давно ожидаемую теорему. Так, строчка за строчкой, формулка к формулке, и сложилась у Коли стройная и красивая теория, позарез нужная для решения обратных электродинамических задач. А где нужны эти задачи? Да где только не нужны! И для разведки недр, и для медицинских приборов, и для борьбы с террористами. Очень, очень полезную штуку придумал Коля. Теперь можно будет повысить разрешение получаемых изображений в разы, а обсчитывать при этом не на супер-компьютере даже - а хватит мощности и карманного калькулятора. А все дело в маленькой, хитро построенной матрице, простой с виду, но с огромными стараниями полученой. Домножь свою матрицу на Колину - и выйдет у тебя матрица такая, которую и школьник сможет обратить без труда. Внезапно Колино внимание оказалось прикованым к одному простенькому доказательтству. Настолько простому, что каждому казалось очевидным. Рецензент даже рекомендовал не называть его "теоремой" - слишком уж несложный результат, любому ученому сразу и так ясный. И вот, показалось вдруг Коле, что не такой уж ясный этот результат, не такой уж простой. Ээ-нет - подумал Коля - что-то у меня здесь не так. Ах да, забыл домножить на константу! Ну, едрит-твою-в-крест, ошибочка! Несерьезная, но страничку переписать придется, везде понаставить этих констант. Ээх. Придется все снова перепечатывать. Коля быстренько от руки вписал константы. Ээ-нет, погодите - уже серьезнее сказал сам себе Коля. Здесь эта константа входит в уравнение в знаменателе. Значит, меняется доказательство ограниченности знаменателя. Ох, теперь и это переписывать! Однако, вот тут-то наступило страшное. Коля неожиданно осознал, что доказательство при наличии константы летит ко всем чертям, а вместе с ним и вся теория. Стоп, стоп! - сказал себе Коля, - Что-то тут неправильно, не может такого быть! Вообще-то Коля собирался вечером пойти домой, и как следует поспать. Однако теперь ему стало не до сна. Он бормоча перебирал в уме и на бумаге всевозможные формулы, пытаясь разрешить возникшее противоречие. Противоречие не разрешалось. Часы показали десять вечера - время включения сигнализации. Красный глаз в углу вдруг стал ярче и угрожающе замигал.
Ближе к полуночи Колино бормотание из рассерженого стало жалобным и скулящим. К разрешению парадокса он так и не приблизился. Пальцы его похолодели, и стали мокрыми и липкими. По телу скакал, пританцовывая, колючий озноб. Постукивали зубы. Формулы перед глазами кружили адский хоровод, то и дело вспыхивая и рассыпаясь, как сноп искр, не предоставляя никакой возможности сосредоточится ни на одной из них. Коля рассеяно взглянул на часы. До защиты оставалось десять часов. Однако дело совершенно не двигалось. Если это действительно фундаментальная ошибка - то что же делать? Рано или поздно ее обнаружат. Возможно обнаружат прямо завтра. И тогда - позор! Он станет неудачником. Настоящим, сертифицированым неудачником. Весь институт будет говорить за его спиной - "Слыхали, как Промашкин-то?""Да уж, хорош гусь!" Все три года кропотливой работы - насмарку. Никаких новых разработок, никакого прорыва в решении обратных задач. И все, все запомнят его неудачу и позор. Даже если он выберет новую тему, и через три года защитит ее - все будут говорить "Это тот самый Промашкин, который тогда крупно облажался" Картины, одна удручающее и печальнее другой вставали перед взором Коли, отличавшегося пылким воображением. В этот момент кто-то мягко, но требовательно постучал по крышке стола.
Коля был слишком расстроен, чтобы удивиться, но совсем не удивиться он все же не смог, когда, отведя глаза от своих записей, увидел прямо перед собой сияющего благообразного старика, с широкой раскидистой бородой, могучим потертым лбом и взглядом, вобравшим холод и сталь русского воненно-морского флота. Прозрачный гость, в старинном военном мундире с золотыми эполетами, сурово, и в то же время сочуственно взирал на Колю.
-Ну-с, молодой человек. Что тут у вас?
-У м-меня? У меня - вот - и Коля обреченно показал на разрозненные листы с выкладками, которые еще недавно были аккуратно сложены в строгой последовательности, а теперь лежали смяты и разбросаны в беспорядке.
-Ну-ка, ну-ка, дайте взглянуть - призрак потянул корявый прозрачно-голубой палец к выкладкам.
-Та-ак, та-ак - бормотал в задумчивости призрак - здесь все верно, здесь тоже вроде верно, та-ак... А вот здесь, вот здесь, голубчик, у вас что-то не верно! Но что - никак в толк не возьму. Я, видите ли, умер до того, как эти результаты были впервые опубликованы, поэтому судить о них с определенностью не могу. Годы не те, да-с. Но тут, голубчик, у вас безусловно ошибка-с!
-Где-с?- отчего-то на манер незнакомца заговорил и Коля.
-Да вот тут, вот в этой самой теоремке-с. Она у вас так и горит оранжевым!
Коля посмотрел на указаную теорему. Ничего оранжевого в ней он не видел, как не видел и очевидной связи теоремы со злополучной константой. Однако что-то внутри ему намекало, что связь все-таки есть.
-А что ж в ней неправильного-то?- сердито буркнул Коля.
-Молодой человек! Где, в каком образовательном учреждении, вас учили так разговаривать со старшими? Я, как вы можете видеть, старше вас по возрасту, также и по воинскому званию, да и по научному званию-с. А Вы даже не изволите встать, когда я с вами разговариваю!
Коля поспешно вскочил.
-Промашкин, Николай. Инженер - Коля, как умел вежливо, поклонился
-Ну что ж, Николай. Отца моего Николаем звали. Рад знакомству, Промашкин Николай! - призрак улыбнулся, потом вытянулся и церемонно произнес - Крылов, Алексей Николаевич. Инженер.
-Мать-твою-за-ногу!- подумал Коля - Да ведь это - сам академик Крылов!
-Совершенно верно, Николай. Я - академик Крылов, и вы имеете честь сидеть за моим столом.
Так вот откуда взялся в лаборатории этот не вписывающийся ни в какой дизайн дубовый монстр! Уж сколько раз, только на Колиной памяти, хотели сотрудники лаборатории сдать этого ублюдка завхозу на склад, либо к антиквару, а то и вовсе - вынести на помойку, и поставить вместо него пару удобных столов из ДСП. И места он занимал - больше всех, и тяжелый был, как экскаватор, и пользы от него, в общем-то, не было никакой, одно неудобство. Но каждый раз, как хотели вытащить его из комнаты - так то грузовик не приедет, то дверь заклинит, а то грузчику на ногу что-нибудь упадет. Так он и стоял в лаборатории с незапамятных, стало быть, времен. И еще бы ему там не стоять, когда хозяин его - сам академик Крылов, основатель, основоположник, да и просто отец родной всему научному направлению, в котором трудился как сам Коля, так и вся его лаборатория, так и весь институт, и еще много институтов и лабораторий по всему миру. А мы-то дураки, вытащить его хотели! Ха-ха-ха, да кто же его вытащит-то?
-Совершенно верно. Кроме меня - никто. Но стол вас пусть не беспокоит, он безобиден. Вам, если я правильно понимаю, надо до завтра устранить ошибочку-с. Вот давайте над этим и проразмыслим. Верно, Николай?
-Так точно, Алексей Николаич. Только... только у меня что-то не выходит ничего. Может - вы посмотрите?
-Я? Я уже посмотрел. Где ошибка - я вижу. Поправить - не могу. Знаний не хватает-с. Наука так скакнула - за всем не угонишься. А я от дел давно отошел.
-А... а еще кого-нибудь спросить?
-Спросить? Спросить-то можно, да только кого? У нас там, знаешь, все - такие же старые мракобесы, вроде меня. Гаусс, Пуанкаре - умные, чертяки, но - слишком в своем времени. Им, чтоб понять, что тут у тебя написано, нужно архив ГПНТБ перелопатить, а времени у нас - меньше часа.
-Почему меньше часа?
-Как почему? Всё, двери через час закроются, и - до встречи через год.
-Да уж. И что, больше не у кого спросить? - Коля понял, что такую богатую возможность надо использовать.
-Может и есть у нас кто из молодых... Вот этот есть, англичанин, фамилию забыл. Что-то он тут у вас изобрел такое знаменитое. Неглупый, но совершенно сумасшедший. Разговаривать невозможно с ним - визжит как баба подчас. Тьфу! - призрак раздосадовано замолчал. Потом продолжил.
-Нет. Мы по другому сделаем. Возьмем вот этот твой листок, и отнесем в Адскую Типографию, на Машину Коррекции. Как думаешь, Николай?
-Машина Коррекции? Это что?
-А это, Николай, вещь полезная и нужная. Я, кстати, принял посильное участие в разработке. Вот к примеру, пишет у вас тут на земле человек в газету. Или в книгу пишет. Пишет, пишет, и что не напишет - все врет. Бывает такое?
-Ну, бывает - Коля пока не понимал, в чем дело.
-Так вот. Попадает такой человек, само собой, после смерти в Ад, ибо врать грешно. А там в Аду на него уже дело заготовлено, и все его писульки к этому делу подшиты, в специальной папочке лежат. И вот берут их, писульки эти, и кладут в Машину Коррекции. А из машины наружу выходят гранки, по принципу типографских, да только из адова огня они сделаны, и на гранках тех - правда. Правда, которую человек этот заврал всю. Берут эти гранки - и раз, человеку этому на теле всю правду адовым огнем печатают, чтобы потом слова правды вечно жгли ему, в назидание.
Коля заворожено смотрел на призрак. Все это было, безусловно потрясающе, но связи с собой он никакой пока не видел. В газеты и книги Коля не писал, писал в научные журналы, да и там вроде бы не врал. Вроде бы...
-А! - догадался Коля - То есть, эта машина и мою диссертацию исправить может?
-Может, может, - хитро улыбнулся академик Крылов.
-А как.. А какой алгоритм там используется? - спросил Коля неожиданно даже для самого себя.
-Алгори-итм? Э нет, молодой человек. Про алгоритм я вам ничего не скажу. Не положено-с. Да вам и непонятно будет. Вы тех областей еще не открыли. Ничего. Всему своё время. А времени у нас с тобой, Николай, в обрез, так что давай сюда свой листок, никуда не ходи, жди, я скоро вернусь - с этими словами призрак растаял в воздухе, вместе с диссертационной страницей.
Никуда идти Коля не собирался, да и не мог - сигнализация сработает. Он терпеливо ждал, думая, не приснился ли ему такой подарок судьбы. Уж слишком это все было невероятно. Время шло, и к Коле начало подкрадываться покинувшее было чувство паники, когда призрак академика Крылова вновь возник перед ним прямо из воздуха. На этот раз в его синих руках была горящая черная пластина, из которой с шипением выстреливали языки пламени. Адская гранка!
-Вот что, Николай, - серьезно сказал призрак - Здесь, в этой гранке - ключ к твоей диссертации. Ошибка там всего одна, исправить ее будет недолго. Теперь главное. Адская гранка, она, понимаешь, так устроена, ну почти как обычная гранка. Прочитать с нее невозможно. Нужно ее на чём-то отпечатать, а отпечатать ее можно только на коже. На человеческой коже.
-На... человеческой?...
-Да. И поскольку человек здесь только один, то, я полагаю...
Коля уже понял, к чему клонит призрак.
-Но ведь адский огонь... будет жечь вечно?
-Не здесь. На земле он жечь не будет - будет как обычный ожог. Почти как обычный. Ну так что, Николай? Ты готов?
-Готов.
-Тогда - встань и снимай портки!
-Портки?!
-Николай! - строго сказал призрак - Этот текст останется у тебя на всю жизнь. Ты же не хочешь, чтобы его все видели?
Коля послушно встал, снял штаны, и повернулся к призраку задом. Последнее, что он запомнил - бегущее по спине тепло и красно-синие отблески на стенах. Потом дикая, дичайшая, немыслимая боль - и Коля лишился чувств.
Первое, что Коля сделал, очнувшись - посмотрел на часы. Времени было около двух часов ночи. Он попытался натянуть штаны, но не смог - ожог на ягодицах был весьма болезненым. Значит, это не сон - подумал Коля и осторожно встал. Ну что ж. Проблема ошибки наверняка была решена - адские гранки не врут, в этом-то Коля был уверен. Однако оставалась еще одна проблема - перенести исправленное на бумагу. Коля и так, и эдак пытался извернуться и взглянуть на собственную жопу со стороны, когда вдруг дверь из смежной комнаты открылась и на пороге спонтанно возникла растрепанная человеческая фигура. Щурясь от неяркого света настольной лампы, фигура оглядела Колю, и приложив палец к губам сказала -Тссс! - после чего нетвердыми, но осторожными шагами направилась вдоль стены к столу академика Крылова. -Боже, ещё какая-то нечисть! - с удивлением подумал Коля. Фигура начала неловко залезать на стол, сминая остатки диссертации, а дойдя до середины стола на четвереньках, остановилась.
-Мужик, а, мужик,- сказала фигура, обращаясь, видимо, к Коле -Ты тока это... не газуй, мужик, да? я... я тока поссу мужик, окей, да? - и она продолжала идти ползком вдоль стола к окну. Коля смотрел на это и не знал, что сказать. Учитывая то, что сказать что-то он должен был будучи без штанов, задача эта была непростой. Меж тем, всколокоченая фигура окончательно доползла до окна, встала на подоконник, взялась за ручку, и, повернув, дёрнула её на себя. Свежий морозный воздух ворвался в помещение, сметая оставшиеся на столе листки, которые, раскачиваясь подобно каравеллам, один за одним плавно осели на полу. На подоконнике же, в засохшем свете луны силуэт помятого гражданина сделал вот что - расстегнул ширинку штанов, засунул туда руку, после чего черная тонкая тень, извиваясь, как лоза параболлической конфигурации, поползла по стене из штанов гражданина. Стоя в окне седьмого этажа, гражданин мочился. Мочился он долго, обильно сдабривая свои действия комментариями вроде "Ох, бля!", или "Ну, пиздец!", или просто бессловесно выпуская лишний воздух из разных частей своего тела. Закончив, гражданин закрыл окно и пошел по столу обратно. Судя по всему ему было хорошо.
-Бля-а, охх, бля-а, прямо жить можно, мужик! А то вчера... бля-а.. По пиву... Потом еще по пиву... Охренеть! Пошел в лабу, ебаный рот, и заснул, ебаный рот... Пока де.. детерминант считался, в пизду... Я, бля, я думал я сдохну, хорошо у вас тут окно в углу... Бляя, ебаться в шило...
В этот момент гражданин впервые по настоящему заметил Колю и замер.
-Ой! Николай Александрович! Это вы?
Теперь и Коля разглядел непрошенного гостя. Это был дипломник из соседней лаборатории, посещавший Колин семинар.
-Ого! - сказали они хором.
-Слушай, мужик, - начал Коля - тут такое дело, срочное. Помоги, а? Смотри! - Коля развернулся к дипломнику спиной, так, чтобы жопа была как следует освещена.
-Что видишь?
-Ээ... - дипломник был слегка растерян - Жопа! Эээ... погоди, у тебя на ней - преобразование Фурье!
-Фурье? А, точно, был там Фурье! Слушай, мужик, там формулы видишь? Перекатай их быстренько на листок, а?
-Да не вопрос! Щас только ручку найду. Эх, бывает же... Слушай! А ты сейчас ничего не слышал?
-Нет, а что?
-Да, пока я там ссал, показалось кто-то крикнул "Что за нахуй?". Это ты крикнул?
-Нет.
-Ну может показалось. А вот теперь вроде кто-то сказал "Ёб твою мать!".
-Не слышал.
-Ну может опять показалось. Ладно. О, вот ручка. Давай-ка, нагнись, чтоб мне лучше видно было.
Коля согнулся, и в этот момент комната содрогнулась от страшного удара в дверь. Охнув, та отлетела легко, как занавеска, и за ней в коридоре сверкнул силуэт в униформе.
-ВСЕМ СТОЯТЬ СУКИ! ПОСТРЕЛЯЮ НАХУЙ! - раздалось с порога, и яркий луч прожектора с размаху впился Коле в лицо. Коля и дипломник замерли не шелохнувшись, широко открыв глаза, как застигнутые на дороге автомобилем олени. И в образовавшейся тревожной тишине как-то совсем неуместно прозвучал озадаченый возглас:
-Серега, да тут кажись... пидарасы...
P.S.
Вы можете сказать, что все это вранье, а меж тем тут - ни слова неправды. Тому есть четыре несомненных подтверждения. Во-первых, академик Крылов - этот великий русский инженер-математик более чем реален. Во-вторых - я сам, ставший свидетелем и невольным участником этой истории, когда, напившись пива, заснул над дипломным проектом прямо в лаборатории, а после полез в смежную комнату поссать из окна, как уже делал несколько раз и до того. Наконец - сам Коля, ныне профессор Промашкин, доктор наук. Вы можете сходить к нему на семинар, если хотите узнать побольше об обращении матриц специального вида - лучше Николая Александровича во всем мире в этом не разбирается никто. Он прекрасно читает лекции, и никогда не ошибается в формулах. Дело в том, что при любой ошибке в рассчетах его адский ожог сразу же начинает болеть. Ну и последнее, четвертое доказательство. Если вы в полночь с 31-го октября на 1-е ноября сядете за личный стол академика Крылова, вы сможете убедиться в моей правоте из первых рук. Главное только, чтобы поблизости не было ментов. |
|
|
| navigation |
| [ |
viewing |
| |
most recent entries |
] |
| [ |
go |
| |
earlier |
] |
| |
|
|
